Кризис человека - Альбер Камю

убийство можно смотреть не с ужасом и возмущением, как это должно быть. Человеческая боль воспринимается как досадная неприятность наподобие трудностей с продовольствием или необходимости стоять в очереди, чтобы раздобыть хотя бы немного сливочного масла.

В этом смысле слишком легко во всем обвинить одного Гитлера и заявить, что после смерти зверя исчез и его яд. Но мы хорошо знаем, что яд никуда не исчез, все мы носим его в своем сердце, и это чувствуется по тем остаткам злобы, с какой смотрят друг на друга народы, партии и отдельные люди. Я всегда думал, что народ несет ответственность как за своих предателей, так и за героев. Но и вся цивилизация, в частности белая цивилизация, отвечает как за свои перекосы, так и за собственные достижения. С этой точки зрения, мы все ответственны за гитлеризм и должны заняться поиском общих причин, из-за которых стало возможно столь ужасное зло, изуродовавшее лик Европы.

Давайте попробуем с помощью четырех рассказанных мною историй перечислить самые явные симптомы данного кризиса. Прежде всего это:

1) Подъем волны террора вследствие извращения таких ценностей, как человек или логика истории, о которых судят не по их достоинствам, а по их успешности. Весь современный кризис сводится к факту, что ни один западный человек не уверен в ближайшем будущем и каждый живет во власти более или менее сильной тревоги так или иначе оказаться перемолотым Историей. Если мы хотим, чтобы этот несчастный человек, этот Иов современности, не погиб от ран, утопая в дерьме, мы должны сначала устранить препятствие в виде страха и тревоги и вернуть ему свободу духа, без чего он не сумеет решить ни одну проблему из тех, что стоят сегодня перед нашим сознанием и совестью.

2) Этот кризис основан на невозможности убеждения. Люди живут и могут жить, только разделяя идею, что у них есть нечто общее, что позволяет им в любых обстоятельствах понимать друг друга. Мы продолжаем верить, что, обращаясь к человеку на человеческом языке, всегда можем рассчитывать на человеческую реакцию. Однако вот что нам открылось: есть люди, которых нельзя убедить. Жертва концентрационного лагеря не питает надежды, что сумеет объяснить избивающим ее эсэсовцам, что так поступать не следует. Греческая мать, о которой я рассказал, не могла убедить немецкого офицера, что нехорошо навязывать выбор, разрывающий ей сердце. Дело в том, что эсэсовец или немецкий офицер представляют не человека и не человечество, а служат воплощением инстинкта, возведенного в ранг идеи или учения. Страсть, даже смертоубийственная, была бы предпочтительнее. Потому что страсть конечна, и ее может переубедить другая страсть или иной вопль плоти или крик души. Но человек, способный проявлять заботу об ушах, которые сам же порвал, не охвачен никакими страстями; в нем говорит математика, которую ничто не в силах остановить или переубедить.

3) Еще одно свойство кризиса – замена природного объекта бумажкой, то есть разрастание бюрократии. Современный человек все чаще воздвигает между природой и собой сложную абстрактную машину, обрекающую его на одиночество. Карточки появляются, когда не хватает хлеба. Французам полагается всего 1200 калорий в день, зато у них есть шесть разных видов карточек, на которых стоит сотня штампов. Так происходит повсюду в мире, где разрослась и продолжает расширяться бюрократия. Чтобы приплыть из Франции в Америку, по требованию обеих сторон я извел груду бумаги. Этого количества бумаги хватило бы, чтобы напечатать мою лекцию в достаточном количестве экземпляров и раздать ее всем присутствующим, и мне незачем было бы приезжать. Множа бумаги, учреждения и чиновников, мы творим мир, из которого исчезает человеческое тепло, где ни один человек не может прикоснуться к другому, не пройдя лабиринт того, что именуется формальностями. Интересуясь состоянием ушей моего товарища, немецкий офицер не видел в этом ничего странного, поскольку, когда чуть раньше он их ему рвал, он просто исполнял свои служебные обязанности, следовательно, не делал ничего дурного. В результате люди умирают, любят и убивают не от своего лица, а по доверенности, и это называется, во всяком случае, я так полагаю, хорошей организацией.

4) Происходит вытеснение реального человека человеком политическим. Нет больше личных страстей, есть только страсти коллективные, то есть абстракции. Все мы вольно или невольно вовлечены в политику. Отныне значение имеет не уважение к матери и не стремление избавить ее от страданий, а торжество учения. Человеческая боль никого не возмущает – она превращена в цифру в счете, и его чудовищный суммарный итог еще даже не подсчитан.

5) Очевидно, что все эти симптомы сводятся к одному, представляющему собой одновременно культ эффективности и культ абстракции. Вот почему современный европеец обречен на одиночество и молчание. Он не способен объединиться с другими людьми на базе общих ценностей. И, поскольку у него больше нет защиты, основанной на уважении человеческих ценностей, ему остается одно: стать жертвой или палачом.

II

Вот что поняли люди моего поколения и вот каков кризис, перед которым они оказались и в каком продолжают пребывать. Мы должны найти из него выход с опорой на ценности, которыми располагаем, иначе говоря, с единственной опорой на осознание абсурда существующего положения. Именно с этим безутешным чувством мы вступили в ужасную войну, не имея уверенности в себе. Мы знали только, что не можем покориться зверью, поднявшему голову по всей Европе. Однако не понимали, как объяснить самим себе, в чем заключается наш долг. Мало того, самые сознательные из нас замечали, что не способны сформулировать принцип, который помог бы им противостоять террору и осудить убийство.

Действительно, если ни во что не веришь и все бессмысленно, тогда все позволено и ничто не имеет значения. Не существует ни добра, ни зла, а Гитлер одновременно и неправ, и прав. Значит, можно отправить миллионы невинных душ в печи крематория – или посвятить себя уходу за прокаженными. Одной рукой рвать человеку уши, а другой – гладить его по голове. Заниматься уборкой на глазах истязаемых палачом. Воздавать последние почести усопшим или выбрасывать трупы на помойку. Все равноценно. Но если ничто не имеет смысла, то мы вынуждены признать: прав тот, кто добился успеха. Еще и сегодня находится множество умных скептиков, заявляющих: если бы Гитлер выиграл войну, история признала бы его заслуги и воздвигла бы ему тот отвратительный пьедестал, на который он попытался вскарабкаться сам. Нет никаких сомнений, что история, какой мы ее знаем, освятила бы имя герра Гитлера и оправдала террор и убийство, как мы сами освящаем их и оправдываем, стоит нам допустить мысль, что ничто на свете не имеет