Кризис человека - Альбер Камю

творчеством, когда мне было 20 лет, и потрясение, которое я испытал, длится еще и сегодня, 20 лет спустя. Я причисляю «Бесов», наряду с «Одиссеей», «Войной и миром», «Дон Кихотом» и пьесами Шекспира, к нескольким величайшим произведениям, венчающим гигантскую пирамиду творений человеческого духа. Достоевский вызвал мое восхищение прежде всего тем, что благодаря ему открылось для меня в человеческой природе. Откровение – вот самое точное слово. Он говорил нам о том, что мы и сами знаем, но отказываемся признавать. Кроме того, Достоевский потакал моей отчасти самодовольной любви к проницательности как таковой. Но очень скоро, по мере того как я проживал жестокую драму своей эпохи, я полюбил в Достоевском писателя, который познал и самым глубоким образом выразил нашу историческую судьбу. Для меня Достоевский – прежде всего автор, сумевший задолго до Ницше понять современный нигилизм, дать ему определение, предсказать его чудовищные последствия и попытавшийся указать нам путь к спасению. Главной темой для него оставался тот глубинный дух, дух отрицания и смерти, что стремится к ничем не ограниченной свободе, когда «все позволено», и приходит к разрушению всего сущего и всеобщему порабощению. Его личная му́ка состояла в том, что он одновременно участвовал в этом процессе и отвергал его. Трагическая надежда Достоевского заключалась в том, чтобы исцелить унижение унижением, а нигилизм – отрицанием.

Человек, написавший: «А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца»[105], знал, что отныне наша цивилизация будет требовать спасения для всех – или ни для кого. Но он также понимал, что не может быть спасения для всех, если мы забудем о страданиях одного. Иначе говоря, Достоевский не хотел религии, которая не была бы социалистической в самом широком смысле слова, но отвергал социализм, который не был бы религиозным в самом широком смысле слова. Таким образом, он спас будущее истинной религии и подлинного социализма, хотя современный мир, судя по всему, считает, что он заблуждался по обоим этим вопросам. Величие Достоевского (как и величие Толстого, который говорил то же самое, но по-другому) будет только расти, потому что наш мир или погибнет, или признает его правоту. Но в любом случае, погибнет мир или возродится, Достоевский будет прав. Вот почему он, вопреки и благодаря своим слабостям, исполином возвышается над нашей литературой и историей. Еще и сегодня Достоевский помогает нам жить и надеяться.

Призыв к гражданскому перемирию в Алжире

1956

В статьях, напечатанных в журнале «Экспресс» осенью 1955 года, Альбер Камю призвал различные силы, участвующие в алжирском конфликте, к диалогу и потребовал от них, в первую очередь, щадить гражданское население. Переходя от слов к делу, 22 января 1956 года он выступил в Алжире, в «Круге прогресса», со своим «Призывом к гражданскому перемирию». Если в зале, где состоялась встреча, атмосфера между арабами и французами была вполне дружеской, то на улице в это время проходили бурные демонстрации, и радикалы из движения за Французский Алжир скандировали: «Смерть Камю!» Встреча завершалась в накаленной обстановке и едва не привела к открытым столкновениям. Убедившись в провале своей затеи, Камю покинул «Экспресс» и принял решение больше не высказываться публично на тему Алжира. Тем не менее он продолжил предпринимать непубличные действия, ходатайствуя о помиловании многих приговоренных к смертной казни участников событий. Призыв Камю был опубликован в еженедельнике «Завтра» (Demain) 26 января 1956 года, а затем включен автором в третий том его «Злободневных заметок» («Алжирские хроники»; 1939–1958).

Дамы и господа!

Несмотря на предосторожности, на которые пришлось пойти организаторам этой встречи, несмотря на все трудности, с какими мы столкнулись, сегодня буду говорить не во имя размежевания, а во имя объединения. Это мое самое горячее желание. Я глубоко разочарован – и это еще мягко сказано – тем, какой резкий отпор получило это мое желание, и тем, например, что человеку, писателю, посвятившему часть своей жизни Алжиру, отказывают в праве выразить свое мнение, даже не поинтересовавшись, о чем именно он собирается говорить. Но это же одновременно свидетельствует о том, что мы должны немедленно предпринять усилия для успокоения конфликтующих. Эта встреча была необходима хотя бы для того, чтобы показать, что не все шансы на диалог потеряны, чтобы всеобщее уныние не обернулось готовностью согласиться с худшим.

Я не зря сказал «диалог», потому что пришел сюда не читать лекцию. По правде говоря, в нынешних обстоятельствах мне на это не хватило бы духу. Но мне показалось возможным – и я даже счел это своим долгом – повторить перед вами призыв к простой человечности, способный хотя бы по одному пункту снизить накал ярости и объединить алжирцев – и французов, и арабов, – не требуя от них отречения от своих убеждений. Этот призыв, поддержанный организационным комитетом сегодняшней встречи, обращается к обоим лагерям с просьбой принять условия гражданского перемирия, касающиеся безопасности ни в чем не повинных людей.

Сегодня я хочу лишь объяснить вам смысл этой инициативы и постараюсь сделать это кратко.

Для начала напомним, что – я подчеркиваю – наш призыв не касается вопросов политики. Будь иначе, я не взял бы на себя смелость об этом говорить. Я не политик, мои склонности и убеждения далеки от стремления выступать с высоких трибун, и если я здесь оказался, то только под давлением обстоятельств и потому, что иногда именно так понимаю свое писательское ремесло. Впрочем, в том, что касается алжирской проблемы, у меня, особенно по мере того, как ускоряются события и растет взаимное недоверие, больше сомнений, чем уверенности. Единственное, что побуждает меня высказаться на данную тему, – это то, что я переживаю происходящее в Алжире как свою личную трагедию и не могу радоваться ни одной смерти ни с одной стороны. На протяжении двадцати лет, располагая скромными средствами, я делал все, чтобы способствовать установлению согласия между двумя нашими народами. Наверное, можно посмеяться над проповедником примирения, которому сама история показывает, как два любимых им народа сталкиваются в смертоносной взаимной ярости. Но самому ему не до смеха. Наблюдая за этой катастрофой, он думает об одном – как избавить свою страну от лишних страданий.

Следует также добавить, что люди, взявшие на себя инициативу поддержать этот призыв, выступают не как политики. В их числе есть представители видных религиозных семейств, пожелавшие, в полном согласии со своим высоким призванием, исполнить долг человечности. Среди них есть также