Кризис человека - Альбер Камю

возрождением подлинно христианского чувства, как, например, в превосходной постановке «Полуденный раздел»[93] [зачитывает фрагмент]. Но мы видим, что в данных случаях религиозный театр – это не театр трагедии, он отражает не спор между тварью и творением, а борьбу за отречение от твари. В каком-то смысле более значимыми в контексте занимающей нас темы были произведения Клоделя, созданные до его обращения к вере, такие как «Златоглав» и «Город».

В общем, религиозный театр всегда предшествует трагедии. В определенном смысле он служит его провозвестником. Поэтому неудивительно, что наиболее заметным – если не по стилю, то по трагизму сюжета, – драматургическим произведением стала пьеса Монтерлана «Магистр ордена Сантьяго»[94], два ключевых фрагмента из которой я вам зачитаю. [Зачитывает фрагменты.]

Вывод. На мой взгляд, в этом произведении мы видим подлинное напряжение, пусть и не свободное от риторики, а главное – окрашенное крайним индивидуализмом. Но мне кажется, что в нем формируется язык трагедии и он представляет собой нечто большее, чем просто драма. В любом случае, если те поиски и попытки, с отдельными достойными примерами которых я вас ознакомил, не дают нам уверенности в возможном возрождении жанра трагедии, то по меньшей мере внушают надежды. Перед нами долгий путь, но, в первую очередь, его должно проделать и все наше общество, чтобы прийти к синтезу свободы и необходимости, и каждый из нас в отдельности, сохраняя в себе волю к бунту, однако не впадая в соблазн отрицания. Только такой ценой формирующееся трагическое мировосприятие нашей эпохи найдет свое выражение и познает расцвет. Надо ли говорить, что я не сумею прочитать вам настоящую современную трагедию, потому что ее пока не существует? Она может родиться, но ей нужно наше терпение и ей необходим гений.

Я же всего лишь хотел рассказать вам о том, что в современной французской драматургии возникла своего рода трагедийная туманность, внутри которой идет процесс отвердения ядер. Разумеется, любая космическая буря способна рассеять эту туманность, а вместе с ней уничтожить и будущие планеты. Но если это движение продолжится вопреки всем потрясениям нашего времени, оно обещает принести свои плоды. Тогда Запад увидит возрождение драматического искусства. Конечно, то же самое происходит во всех странах. Тем не менее, не впадая в национализм (я слишком люблю свою страну, чтобы быть националистом), я скажу, что первые признаки этого возрождения заметны именно во Франции.

Да, во Франции, хотя я весьма подробно остановился на теме трагедии, чтобы вы вместе со мной убедились, что ее образцом и неисчерпаемым источником для нас остается греческий гений. Чтобы выразить и эту надежду, и двойную благодарность – от французских писателей к нашей общей родине Греции, и от себя лично за ваш теплый прием, – думаю, что будет лучше всего, если в качестве завершения этой последней лекции я прочитаю вам отрывок из осуществленной Полем Клоделем великолепной и варварски-ученой сценической адаптации «Эвменид» Эсхила[95], в которой оба наши языка взаимно преобразуются в единый диалект, чарующий и необычный. [Зачитывает фрагмент.]

Испания и донкихотство

1955

23 октября 1955 года в амфитеатре «Ришелье» Сорбонны состоялось торжественное заседание в честь 350-й годовщины выхода в свет «Дон Кихота»[96]. Альбер Камю воспользовался приглашением выступить на этом мероприятии не только для того, чтобы выразить почтение классическому роману Сервантеса, который называл в числе «трех или четырех произведений, <…> венчающих огромный массив творений человеческого духа»[97], но также для того, чтобы почтить память Мигеля де Унамуно. После своей знаменитой речи, произнесенной 12 октября 1936 года в университете Саламанки, ректором которого он был, этот испанский интеллектуал стал считаться одной из самых ярких фигур антифранкистского движения. В тот день, выступая перед залом, заполненным франкистами и фалангистами, Унамуно призвал их к разуму и уважению к праву и сурово осудил грубую силу отрядов Франко. Уволенный со своего поста и приговоренный к домашнему аресту, несколько месяцев спустя Унамуно скончался. Речь Камю была опубликована в газете «Ле Монд либертер»[98] 12 ноября 1955 года.

В 1085 году, в разгар Реконкисты, неугомонный король Альфонс VI, имевший пять жен, в том числе трех француженок, захватил у арабов мечеть в Толедо. Когда ему донесли, что победа была достигнута благодаря предателю, он вернул мечеть противнику, а затем силой своего войска снова захватил и мечеть, и весь Толедо. Испанская традиция изобилует подобными историями, свидетельствующими не только о высоком понятии чести, но и о том, что порой оно оборачивается настоящим безумием.

На другом полюсе испанской истории мы находим Унамуно, который в ответ на упреки аудитории в том, что Испания вносит совсем незначительный вклад в научные открытия, со смесью презрения и униженности произнес: «Пусть они изобретают». «Они» означало другие народы. Что касается Испании, то она совершила одно открытие, которое, не искажая мысли Унамуно, можно назвать безумием бессмертия.

Оба эти примера – и воинственного короля, и философа трагической судьбы – показывают, что мы имеем дело с парадоксальным испанским гением в чистом виде. Неудивительно, что на пике своего расцвета этот парадоксальный гений нашел воплощение в произведении, исполненном иронии и категорической неоднозначности, в произведении, которому предстояло стать испанским евангелием и – еще один парадокс – величайшей книгой Европы, отравленной рационализмом. Надменный и честный отказ от украденной победы, упорное нежелание видеть реалии века, наконец отрыв от современности, возведенный в ранг философской доктрины, – все это нашло в «Дон Кихоте» своего нелепого и царственного глашатая.

Важно отметить, однако, что этот отказ не носит пассивного характера. Дон Кихот сражается и никогда не сдается. «Хитроумный и опасный», как гласил заголовок старого французского перевода, он – символ вечного боя. Его отрыв от времени активен, он постоянно задирает век, от которого отрекается, оставляя на нем следы. Отказ, обратный отречению; честь, преклоняющая колени перед унижением; милосердие, берущее в руки оружие, – вот что вложил Сервантес в своего героя, смеясь над ним, но двусмысленной насмешкой, подобно тому, как Мольер смеется над Альцестом, что звучит убедительнее, чем самая восторженная клятва. Дело в том, что Дон Кихот – неудачник своего века, и лакеи издеваются над ним. Тем не менее, когда Санчо становится губернатором острова, и вполне успешным, он вспоминает наставления своего господина, и два из них, самые главные, связаны одно с честью: «О своем худородстве, Санчо, говори с гордостью и признавайся, не краснея, что ты из крестьян, ибо никому не придет в голову тебя этим стыдить, коль скоро ты сам этого не стыдишься», а второе