Кризис человека - Альбер Камю

class="p1">С тех пор, как прозвучал этот крик отчаяния, за которым последовало основание театра «Вьё-Коломбье», наш театр – и в этом наш неоплатный долг перед Копо – понемногу вновь обретает достоинство, то есть стиль. Жид, Мартен дю Гар, Жироду, Монтерлан, Клодель и многие другие возвращают ему утраченные век назад блеск и амбиции. В то же время оживление дискуссий о театре, самым ярким проявлением которого стала книга Антонена Арто «Театр и его двойник», и влияние зарубежных теоретиков театра, таких как Гордон Крейг[87] и Аппиа[88], снова заставили нас сосредоточить внимание на трагедии.

Суммируя все эти наблюдения, я мог бы яснее обозначить контуры проблемы, о которой хотел бы сегодня поговорить. Наша эпоха совпадает с цивилизационной драмой, что могло бы и сегодня, как это было раньше, способствовать развитию искусства трагедии. В то же самое время многие писатели и во Франции, и в других странах, пытаются выразить трагичность нашей эпохи. Обоснована ли эта мечта, осуществима ли данная затея, и если да, то при каких условиях, – вот, на мой взгляд, насущный вопрос, волнующий тех, кто страстно увлечен театром и для кого он вторая жизнь. Разумеется, сегодня никто не в состоянии дать на этот вопрос категорический ответ типа: «Надо создать условия, и трагедия появится». Поэтому я ограничусь размышлениями, отражающими большие надежды западных деятелей культуры.

Для начала: что такое трагедия? Поиск определения трагического давно занимал не только литературоведов, но и самих писателей, хотя принятая всеми формулировка так и не была выработана. Не претендуя на решение проблемы, перед которой пасовали даже самые блестящие умы, попробуем, по крайней мере, подступиться к ней, используя метод сравнения, и посмотрим, чем трагедия отличается от драмы или, скажем, мелодрамы. Вот в чем, на мой взгляд, состоит это отличие: силы, вступающие в противоборство в рамках трагедии, в равной степени легитимны и разумны, тогда как в мелодраме или в драме, напротив, легитимна только одна сторона. То есть трагедия неоднозначна, а драма – примитивна. В первой каждая сила одновременно представляет и добро, и зло. Во второй одна сила выступает на стороне добра, а другая – на стороне зла (вот почему в наши дни пропагандистский театр есть не что иное, как воплощение мелодрамы). Антигона права, однако прав и Креон. Точно так же Прометей одновременно и прав, и неправ, а Зевс, подвергающий его безжалостному наказанию, тоже оказывается в своем праве. В сущности, формулу мелодрамы можно выразить следующим образом: «Только один герой поступает по справедливости; только его действия оправданы», а лучшей формулой трагедии будет: «Все герои правы, и ни один не справедлив». Вот почему в античных трагедиях хор в основном советует персонажам проявлять осторожность. Он знает, что до известного предела все правы, а тот, кто из-за слепоты или одержимости страстью игнорирует этот предел, ради торжества собственной правоты, единственным обладателем которой считает себя, движется к катастрофе.

Также постоянной темой античной трагедии является предел, и за него не следует переходить. По обе стороны этой границы сталкиваются в постоянном и бурном конфликте равно законные силы. Того, кто не видит этой границы и стремится нарушить равновесие, ждет гибель. Идею предела, за который не следует заходить, мы встречаем (хотя не в таком чистом виде, как в греческой трагедии) в «Макбете» и в «Федре»; нарушитель границы обречен на гибель или поражение. Теперь нам наконец становится понятно, почему идеальная, например, романтическая драма – это прежде всего движение и действие, поскольку в ней изображена борьба добра со злом и ее перипетии, тогда как в идеальной, в частности греческой трагедии, главное – это напряжение, ведь здесь в вынужденной неподвижности сталкиваются две могучие силы, каждая из которых выступает в двойной маске добра и зла. Разумеется, что в промежутке между двумя этими чистыми типами драмы и трагедии располагается вся драматургическая литература.

Однако, оставаясь в рамках формальной чистоты, зададимся вопросом: что собой представляют эти две могущественные силы, противостоящие одна другой, например, в греческой трагедии? Если мы рассмотрим в качестве типового примера такой трагедии «Прометея прикованного»[89], то, пожалуй, заметим, что, с одной стороны, выступает человек в своем стремлении к могуществу, а с другой – божественный принцип, находящий отражение в мире. Трагедия происходит, когда человек под влиянием гордыни (или глупости, как в случае с Аяксом) вступает в спор с божественным порядком: его персонификацией в виде божества или воплощением в виде общества. Чем более оправдан бунт человека и чем более необходим существующий порядок, тем выше накал трагедии.

Следовательно, все, что внутри самой трагедии направлено на разрушение этого равновесия, разрушает саму трагедию. Если божественный порядок не предполагает никакого оспаривания, а бунтаря ждут лишь кара и раскаяние, то тут нет трагедии. Здесь может быть мистерия, либо притча, либо то, что испанцы называли поступком во имя веры или священным действием, то есть зрелище торжественно провозглашаемой и единственной истины. Таким образом, возможно существование религиозной драмы, но не религиозной трагедии. Этим и объясняется молчание трагедии вплоть до эпохи Ренессанса. Христианство погружает всю вселенную, и человека, и мир, в божественный порядок. Поэтому между человеком и божественным принципом не возникает напряжения, в крайнем случае – незнание и трудный отказ от плотской природы человека и его страстей во имя достижения духовной истины. Вероятно, за всю историю мы наблюдали лишь одну христианскую трагедию. Она случилась на Голгофе, в тот момент, когда прозвучал вопрос: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» Это мимолетное сомнение, и только оно выражает двойственность трагической ситуации. В дальнейшем сомнений в божественной природе Христа уже не возникало. Месса, в которой каждый день она прославляется, и есть подлинная форма западного религиозного театра. Но она не несет в себе ни новизны, ни творческого начала и является повторением.

И наоборот, все, что освобождает человека и подчиняет вселенную исключительно человеческому закону, в том числе отказом признавать его существование тайной, снова разрушает трагедию. Следовательно, атеистическая и рационалистская трагедия невозможна. Если все – тайна, то трагедии нет. Если все – разум, то ее тоже нет. Трагедия рождается в пространстве между тенью и светом, появляется в результате столкновения одного с другим. Это вполне понятно. Действительно, в религиозной или атеистической драме проблема решена заранее. Напротив, в идеальной трагедии она не находит решения. Герой отрицает угнетающий его порядок и восстает против него; божественная мощь, подавляя его, проявляется тем сильнее, чем выше степень бунтарства. Иначе говоря, сам по себе бунт еще не рождает трагедию. Как и утверждение божественного порядка.

Необходимы бунт