Кризис человека - Альбер Камю

направлено, вызывает недоверие, мгновенно искажается и становится неосуществимым. Вокруг нас постепенно стягивается запутанный клубок старых и новых обвинений, застарелой мести, неутоленных обид, подпитывающих одна другую, как в многолетних семейных конфликтах, когда взаимные претензии копятся на протяжении поколений, так что даже самые неподкупные и человечные судьи уже не в состоянии разобраться, на чьей стороне правда.

Разрешение подобной ситуации с трудом поддается воображению, и надежда на союз французов и арабов, на мирный и созидательный Алжир тускнеет с каждым днем.

Если мы хотим немного поддержать эту надежду – хотя бы до того дня, когда станет возможной осмысленная дискуссия, – если мечтаем, чтобы у этой дискуссии появился шанс на поиск приемлемого решения на основе взаимности и понимания, мы должны воздействовать на сам характер конфликта. Мы слишком скованы масштабом драмы и сложным комплексом бушующих вокруг нее страстей, чтобы рассчитывать, что нам удастся прямо сейчас остановить враждебные действия. Это потребовало бы, чтобы каждый из нас занял четкую политическую позицию, что в настоящее время еще больше разделило бы нас.

Но мы можем, по крайней мере, воздействовать на самые отвратительные аспекты этой схватки и, не пытаясь изменить существующее положение, предложить отказаться от того, что делает ее столь ожесточенной, – от убийства невинных жертв. Тот факт, что сегодня здесь собрались и французы, и арабы, одинаково обеспокоенные перспективой свершения непоправимого и обрушения в необратимое, дает нам серьезные основания надеяться, что мы достучимся до обоих лагерей.

Если бы появился шанс, что наше предложение будет принято – а такой шанс есть, – то мы не только спасли бы бесценные жизни, но и восстановили бы благоприятную для здоровой дискуссии атмосферу, не отравленную абсурдной непреклонностью. Мы подготовили бы площадку для более справедливого и сложного понимания алжирской проблемы. Благодаря этой частичной разморозке мы смогли бы надеяться, что однажды монолитный блок ненависти и безумных требований, в который превратился каждый из нас, будет разрушен. Тогда слово возьмут политики, и каждый снова получит право защищать свои убеждения и объяснять, чем он не похож на других.

Во всяком случае, это тот узкий вопрос, по какому мы могли бы для начала объединиться. Любая более широкая платформа пока обернется для нас дополнительным полем битвы. Мы должны набраться терпения.

Но по зрелом размышлении я не верю, что найдется хотя бы один француз или араб, который откажется поддержать эту ограниченную, однако чрезвычайно важную акцию. Для большей убедительности давайте попробуем представить, что произойдет, если эта инициатива, несмотря на все предосторожности и узкие рамки, в которые мы ее заключаем, провалится. Возникнет окончательный разрыв, разрушение последней надежды, и наступит такая беда, какую мы даже не в состоянии вообразить. Те из наших отважных арабских друзей, кто сегодня пришел на эту встречу на нейтральной территории, подвергаемой угрозам с двух сторон, кто с душевной мукой и огромным трудом противостоит эскалации, будут вынуждены уступить грубой силе и покорятся неизбежности, уничтожающей любую возможность диалога. Прямо или косвенно, но они вступят в войну, хотя могли бы оставаться сторонниками мира. Вот почему в интересах каждого француза помочь им избежать этого неотвратимого исхода.

Точно так же в интересах умеренных арабов помочь нам избежать другой неизбежности. Если нас постигнет неудача и мы продемонстрируем свое бессилие, французы, придерживающиеся либеральных взглядов и верящие в мирное сосуществование французов и арабов, в то, что оно гарантирует защиту прав тех и других, в то, что только оно способно спасти народ этой страны от катастрофы, не посмеют открыть рта.

Вместо широкой общности, о какой они мечтают, они будут вынуждены присоединиться к той единственной реально действующей силе, способной поддержать их, то есть к Франции. В этом случае и мы, в свою очередь, из-за своего молчания или умышленного заявления будем вовлечены в войну. Я не могу для иллюстрации этой двойной эволюции, пугающей и требующей от нас срочных действий, говорить от имени наших арабских друзей. Но я свидетельствую, что она возможна и во Франции. Так же, как здесь я почувствовал недоверчивость арабов к любым предложениям со стороны, во Франции, и вы должны об этом знать, тоже растут подозрительность и сомнения, и велик риск, что они распространятся шире, если французы, все еще напуганные продолжением войны в Эр-Рифе после возвращения султана[106] и оживлением партизанского движения в Тунисе[107], в результате непримиримой схватки придут к выводу, что цель этой войны – не только восстановление справедливости по отношению к одному из народов, но и осуществление его международных амбиций – за счет Франции и ценой ее окончательного разорения. Тогда многие французы начнут рассуждать так же, как большинство арабов, если, утратив всякую надежду, смирятся с неизбежным. Вот как будут звучать эти рассуждения: «Мы французы. Тот факт, что наш противник сражается за правое дело, не заставит нас признать, что Франция и ее народ, достойный величия, не правы. Вы не добьетесь от нас, чтобы мы восхваляли любой национализм, кроме французского, и отпускали все грехи, кроме грехов Франции. Мы доведены до крайности и поставлены перед выбором, и наш единственный выбор – это наша собственная страна».

Тогда, приводя друг другу одни и те же аргументы, но с разным зна́ком, наши народы окончательно разойдутся, а Алжир на долгие годы превратится в руины, хотя еще сегодня хватило бы простого желания подумать, чтобы изменить ход событий и предотвратить наихудший сценарий.

Такова грозящая нам двойная опасность, ставка в навязанной нам смертельной игре. Или нам удастся договориться хотя бы в одном, объединиться и уменьшить размеры бедствия, тем самым способствуя поиску удовлетворительного решения, или мы останемся разобщенными, никого не сможем переубедить, и этот провал определит наше будущее. Вот чем объясняется наша инициатива и ее неотложность. Вот почему мой призыв носит столь настоятельный характер. Если бы в моей власти было дать право голоса молчанию и тревоге каждого из нас, именно им я бы к вам обратился. Что до меня, то я страстно полюбил эту землю, на которой родился, получил от нее все, что позволило мне стать собой. Я никогда не отделял себя от населяющих ее людей, к какой бы расе они ни принадлежали, и считал нас друзьями. Я пережил и разделил с ними все их многочисленные беды, но этот край навсегда остался для меня землей счастья и творческой энергии. Я не могу смириться с тем, что она надолго превратится в землю горя и ненависти.

Я знаю, что великие исторические трагедии часто завораживают людей своим ужасным ликом. Они замирают перед ним, не способные решиться ни на