Великая тушинская зга - Иван Иванович Охлобыстин

— Не! — успокоила её Ксюша. — Они по комсомольской линии пришли.

— Слушаю! — умягчилась Роза, вышла на лестничную площадку и прикрыла за собой дверь.

— Мы случайно узнали, что к твоей маме мужик какую-то штуку из «чёрного клада» приносил, — без всяких предварительных слов сообщила Хольда.

— Не штуку, а медальон серебряный с большим жёлтым камнем, оберег, — согласилась цыганка. — Мама ему сказала назад вернуть, но по ходу он не послушал.

— Во гад! — рассердился Борька. — Небось в курсе, что люди пострадают, а жадность душит!

— Нужно этого мужика найти, оберег отобрать и самим вернуть его, — сказала Хольда и спросила Розу: — Не знаешь, где он живёт?

— Как не знаю? — пожала плечами та. — Я за ним проследила. Мама чувствовала, что его искать будут, только не сказала, что по комсомольской линии.

— Это естественно! — заметила комсорг. — Слышала понятие — демократический централизм?

— А то?! — усмехнулась Роза.

— Я не слышал. Что это? — поинтересовался Серёжа, отчего-то не сводя глаз с Репиной.

— Чего уставился? — смутилась она.

— Не знаю, — честно ответил мальчик.

— Демократический централизм — это, как по зге, значит: кто ближе, тот и бьёт. Мы все одинаково несём ответственность за мир во всём мире, — размеренно проинформировала Принцесса и пихнула продолжающего пялиться на Ксюшу одноклассника. — Чего ты залип-то на ней?!

— Простите! — с трудом отвёл глаза в сторону Серёжа.

— А ты права — он влюбился! — хихикнул Пророк.

— В кого? — не поняла Репина, на тот момент по фалангу погрузившая указательный палец правой руки себе в нос.

— В тебя, дура! — объяснила ей Хольда.

— Можно про это больше не говорить? — взмолился Серёжа.

— Да! — поддержала его Роза. — Такие вещи на людях не обсуждают.

— Тебе-то откуда знать?! — опять хихикнул Борька. — Тоже сохнешь по кому-то? — И он хлопнул девочку по плечу, но тут же отдёрнул руку. — Током бьётся, ведьма!

— Не твоё дело! Ток от кримплена, деревня! — огрызнулась цыганка и обратилась к комсоргу: — Чего дальше?

— Веди к мужику, произведём изъятие, — решила комсорг.

— Можно я с вами? Я моцик уже домой закатила, — подала голос Ксюша, немного смущённая ходом беседы.

— Куда теперь без тебя?! — пошутила Хольда, но тут же предупредила: — Только вытащи палец из носа. Меня сейчас стошнит!

По дороге Серёжа делал вид, что ничего не произошло, но слова Хольды произвели на него огромное впечатление. Он понял, что действительно хочет постоянно смотреть на Ксюшу, слышать её голос и вообще много чего, о чём пока и задумываться не стоит. Это понимание выволокло откуда-то из глубин души другое — сладкую, хоть и тоскливую зависимость, а с ней и счастливую обречённость. Он сто процентов влюбился. Хоть и в носу ковыряется, но девочка она коренная, а мальчик он новый. На мотоцикле он ездить не умеет. Скорее всего, он ей не понравится и будет страдать. «Надо что-то делать прямо сейчас!» — подумал он, повернулся к идущей рядом Ксюхе и прямо спросил:

— Научишь меня на мотоцикле ездить?

— Если сможешь, — кивнула она. — Это либо есть, либо нет. Сразу поймёшь.

— Когда? — тут же нахально уточнил мальчик.

— Да хоть сегодня вечером. В семь. На съезде с Лодочной к Комсомолке, где гаражи, — охотно предложила Репина.

— Попробую у мамы отпроситься, — пообещал Серёжа.

Разумеется, никаких усмешек со стороны товарищей, слышавших их разговор, не было. Понятия «маменькин сынок» в Тушино отродясь не существовало. А если и было что-то похожее, то скорее с положительным смыслом. Все тушинские мальчишки были или мечтали быть «маменькиными сынками», потому что лишней любовью этот район никогда не баловал. Мам любили, мам почитали, мам слушались. Это было по зге, и нарушения этого даже самыми отпетыми хулиганами не допускались. Родители в Тушино всегда были религией. Бытовым, само собой, но культом. И как тушинцы понимали, где свобода начинается, а где заканчивается, потому что район наискось пересекала улица Свободы, так тушинцы понимали и другое: почему Родина — мать, а не отец — Чернозём.

Мать Серёжи на тот момент, сгорая от неудобства, жалась к стене в квартире своего мужа-беглеца, пока того распекал епископ.

— Непостижимо! — негодовал Евстафий, потрясая рукой, украшенной модными электронными часами «Электроника-1» с красным стеклом светофильтра. — С одной официально не развёлся, а на другой как-то официально женился! Двести тридцать пятая статья Уголовного кодекса, однако! И триста двадцать седьмая, если не ошибаюсь, за подделку документов. Ну и на десерт — сто пятьдесят седьмая! Алиментики, я так понимаю, десять лет не плачены?

— Одиннадцать, — тихо подсказала ему Марина Юрьевна.

— Пятёрочка как с куста, проказник! — ткнул пальцем в лоб испуганному мужчине священный чин. — По-хорошему бы тебе морду ещё набить. По нашему — по-сибирски!

— И по-эстонски! — мужественно поддержал его Эльмар.

— Не надо морду! — молил испуганный алиментщик. — Скажите, что сделать надо? Я всё сделаю. У меня жена-инвалид.

— Что тут сделаешь? — развёл руками Евстафий. — Я понял, что ты паспорт потерял и новый без штампа оформил?

— Истинный Бог — так, ваше Преосвященство, — в неправильную сторону перекрестился мужчина.

— Ваше Высокопреосвященство, — поправил его епископ. — Не поминай Бога всуе! Ноги отсохнут и будешь как самовар!

— Значит, ничего не получится? — подняла на него глаза Марина Юрьевна.

— Симилиа симилибус курантур! — загадочно, на латыни продекламировал священный чин и протянул к женщине раскрытую ладонь: — Давайте паспорт! Вы взяли паспорт, дитя моё?

— Взяла, взяла! — засуетилась та, порылась в своей сумочке и отдала документ.

— Неси лампаду и сковородку! — приказал епископ провинившемуся мужу.

— Нельзя обойтись паяльной лампой и сковородкой? — жалостливо попросил тот. — Лампады нет, малометражка у нас, вешать некуда. Потом у нас на работе такое не поощряют, хотя я настроен очень неоднозначно. Если рассуждать строго научно…

— Неси уже чего есть, убогий ты человек! Слушать противно! — перебил его Евстафий.

Когда его поручение было исполнено, он положил паспорт Марины Юрьевны на сковороду, спалил его до пепла паяльной лампой и торжественно провозгласил:

— Предлагаю считать ваш брак расторгнутым! — Потом добавил, обращаясь к невесте: — Новый паспорт будешь оформлять, девичью фамилию возьми. Какая у тебя девичья фамилия была?

— Котлярова, — ответила Марина Юрьевна.

— Котлярова, значит! — поставил точку в разговоре епископ и предложил: — А сейчас, братья и сёстры, предлагаю сходить поесть пончиков — здесь, на Таганке, лучшие пончики в столице! Этим она славится, а уж тюрьма — потом! — И он пропел вполголоса: «Таганка — все ночи, полные огня, Таганка, за что сгубила ты меня?»

Опытная Роза быстро провела ребят сквозь дворы к дому на улице Фомичёва.

— Здесь, — показала она на первый подъезд, — девятая квартира на втором этаже. У него на площадке старый диван стоит.

— Зовут его как? — поинтересовалась Хольда.

— То