Великая тушинская зга - Иван Иванович Охлобыстин

время праздничных торжеств исключать профессиональные интересы. Так, тот же Забатулин традиционно встречал Новый год с самым авторитетным бандитом района Пашей Чёртом по причине того, что тот был его братом-близнецом, а их мама в категоричной форме требовала от сыновей взаимной братской поддержки. Поэтому почти за тридцать лет интересы братьев ни разу не пересеклись. Хотя нет: в десятом классе они подрались из-за девушки, которая в итоге стала женой полковника, а душу Чёрта пронзила адская тоска, которую он ничем, кроме водки, унять не мог, а водка известно к чему рано или поздно приводит.

Но всё равно: каждый Новый год, если, конечно, Чёрт не сидел в тюрьме, они вместе ели селёдку под шубой, салат оливье, пили шампанское и слушали мамины воспоминания, как она вместе ещё с живым папой на Новый год варила сахар с молоком и делала сладкого Сталина. Форму под отлив в год, когда Хрущёв подарил Крым Украине, папа принёс со своего предприятия. Тем более что после двадцатого съезда всем резко перестал нравиться Иосиф Виссарионович и в гипсе его больше не отливали. А папа с мамой приспособили ненужную форму под фигурное литьё молочным сахаром с ванилью. Ровно в полночь они чокались бокалами с шампанским, и папа пудовым кулаком разбивал сладкого «отца народов» на несколько кусков. Ещё маленьким тогда Гене и Паше обычно доставались уши вождя.

А когда мама уставала и ложилась спать, братья спускались в ночной морозный двор, чтобы раздавить наконец положенные на праздник пол-литра без маминых упрёков и без этих омерзительных пузырьков. Обычно вставали рядом с белыми жигулями бандита. На капоте размещали две рюмки, бутылку и нарезанную большими кусками колбасу «собачья радость».

— Вот не стыдно тебе, безработному, на личном автомобиле ездить? Хочу для себя понять! — спрашивал после первой рюмки Геннадий Владимирович.

— Понять не сложно — много ездить приходится по области, — спокойно отвечал ему брат-близнец.

— Много, наверное, зла-то повидал агрегат? — двусмысленно интересовался милиционер.

— Да уж, немало, — уклончиво отвечал Чёрт. — Дороги — штука долгая.

К чести злодея, он принадлежал к древней каторжной ветви уголовного мира и неуклонно следовал её законам, делая исключения только тогда, когда эти законы напрямую противоречили логике тушинской зги, хотя, наверное, это и помогло ему когда-то стать самым авторитетным, а также обрекло на закономерную гибель с двумя раскалёнными «ТТ» в руках в перестрелке с наркомафией, как из воздуха возникшей на заре девяностых. Мало того, что у мафии денег было побольше, так и башка у неё была свёрнутая. Семь двадцатилетних психопатов с автоматами Калашникова полчаса выбивали Чёрта из подвала дома на бульваре Яна Райниса. В итоге он прикончил четверых, выбрался из подвала на улицу, пытался было прикурить сигарету и оказался под шквальным огнём поджидавших его вооружённых торчков. До этого дня Тушино знало о наркотиках только по слухам, после этого дня в каждом многоэтажном доме обязательно кто-то варил «винт» или «чёрное», а подоконники в подъездах были завалены использованными двухкубовыми шприцами. Когда вымерла добрая треть тушинской молодёжи, район словно очнулся от долгого, болезненного сна и руками уже на тот момент полковника Забатулина и его лихих ребят вырвал сердце наркотической ехидне. К блистательным победам милиции присоединились и частные расправы — просто некоторым тушинским отцам, имевшим охотничьи ружья, опостылело хоронить своих детей.

На каждую операцию Геннадий Владимирович надевал рыжую кожаную куртку покойного брата и наслаждался реакцией торчков-распространителей на собственное появление. Чаще всего это была последняя их эмоция.

Так, совместными усилиями тушинцы почти искоренили этот очаг зла. Петру Лукичу как раз за год до собственной кончины пришлось много поработать в котельной. «Варщики», дилеры и прочие персонажи нового времени почти месяц обогревали в прямом смысле несколько жилых домов. Годы были шальные, бумаги оформлялись неохотно, и как-то всё устроилось незаметно. Весь полученный пепел Пётр Лукич честно собрал в мешки и удобрил ими маленькое, сохранившееся ещё с довоенных времён кладбище в соседней деревне Троице-Лыково, где среди остальных могил под безымянным восьмиконечным дубовым крестом перед этим уже покоился Чёрт.

Геннадий Владимирович каждый Новый год под утро приходил туда с бутылкой водки. Садился среди сугробов на лавочку перед могилой, наливал себе рюмку, чокал ею об крест и молча выпивал. Всё-таки близнец был, а они очень друг от друга зависят.

Как и обещал, старший оперуполномоченный вернулся через час и протянул епископу листок с адресом, предварительно уведомив:

— Если хотите, то я с вами к нему съезжу. Он на Таганке живёт с семьёй. Нас там мои товарищи, таганские опера, поддержат.

— Спасибо, дорогой мой человек! — сказал Евстафий. — Дело у нас гражданское. Сами справимся!

— А то смотрите! — блеснул белоснежной улыбкой Геннадий Владимирович. — Мы любим свою работу.

— Поэтому и не стоит! — категорически отказался епископ, а когда Забатулин уехал, наставительно сообщил Эльмару и Марине Юрьевне следующую истину: — Менты как спирт — применять стоит только в медицинских целях, а то глотку обжечь можно. Горячие слишком!

До дома Борьки и Розы дети доехали на шестом трамвае за десять минут. В вагоне встретили завуча — однорукого Павла Николаевича, тот галантно предоставил локоть единственной руки даме средних лет, яркой, армянской наружности, сам же ловко балансировал на широко расставленных ногах.

— Как моряк, — заметил Борька. — Они так ноги расставляют.

— Руку оторвёшь и сам моряком станешь! — мрачно пошутила Хольда и добавила: — Зубную врачиху куда-то провожает. Манану Игоревну. Она мне здоровый зуб вырвала.

— И мне! — сказал Пророк. — Болел один, а она вырвала сначала здоровый рядом, а потом и больной. Два, получается. Вообще, мне кажется, она всем так делает. Говорят, что она даже Гарику Собакину рвала здоровый зуб.

— Пошли! — потянула за собой друзей девочка. — Приехали.

— Улица Туристская! — хрипло объявила вагоновожатая, скрытая плакатом с рекламой государственного займа, наклеенным на внутреннем стекле, отделяющем кабину от салона.

Дети дождались, когда откроются двери, и спрыгнули на асфальт. Перебежали улицу и вошли в дом. Не стали дожидаться лифта, поднялись по лестнице. Репина уже их ждала, сидя на ступеньке перед квартирой Розы.

— Дома она, я её голос слышала, — проинформировала она ребят.

На кнопку звонка нажала Хольда. За дверью невнятно брякнул колокольчик, послышались голоса, потом стихли, несколько минут прошли в тревожном ожидании, пока не щёлкнул замок и на пороге не появилась Роза в розовом кримпленовом платье. Юная цыганка внимательно оглядела их с ног до головы и даже заглянула им за спины — не стоит ли ещё кто?

Потом обратилась к Репиной:

— Этим что? — Она сердито кивнула в сторону комсорга и мальчишек. —