Великая тушинская зга - Иван Иванович Охлобыстин

— А какой кислород нужен? — спросила Принцесса после недоуменных переглядываний с друзьями.

— Точно не скажу, но не этот, — ответил Славка.

— Поняли! — за всех сказала девочка и чуть потише поинтересовалась: — Как сам, Вячеслав?

— Как, как! За двоих уже «так» отсидел, — посетовал тот. — Ни одного моего! Моих не находят! А тут за этого придурка… Да не в жизнь! Зачем мне ещё дуплетом?!

— Бог любит троицу! — напомнил Пророк.

— Так-то оно так, — вздохнул Славка. — Я чего сбежал?! Чтобы папке наработанное отдать и с Тамарой поставить все точки над «i» — будет ждать, не будет?

— Наша — тушинская? — уточнила Хольда.

— Конечно, наша. С Комсомолки, вместе в тринадцатой школе учились, — ответил хулиган.

— Тогда чего гадать — конечно, будет! — успокоила его девочка.

— Знаю! Но очень уж хотелось ночку с ней провести, — признался Славка. — А менты, как волка, обложили. Еле продукты покупаю. Какая там ночка! Да и ей страшновато будет. По телефону поговорим, и нормально.

— Так сдайся! — предложила комсорг.

— Русские не сдаются! — напомнил ей хулиган, поднял с земли канистру и приказал: — Валите, детки, пока живы. Два раза повторять не буду. А ты, — он показал на девочку, вытащил из кармана пухлый конверт и протянул ей, — отцу передашь. Адрес помнишь?

— Год рождения, отчество, всё помню, — успокоила его Хольда, забирая конверт и шагая к выходу. — Только не стреляйте в случайных людей, Вячеслав, при задержании.

— Не боись! Я ножом. Я ножом! — хмыкнул тот, растворяясь в тенях длинного коридора.

Жизнь хулигана Славки, в миру Вячеслава Николаевича Сапрыкина, представляла собой череду невероятных, большей частью рискованных происшествий. Началось это с самого детства. Ещё четырёхлетним малышом он таскал за яйца дворового кота, а сидящие на лавочке у колодца бабули охали и говорили: этот точно в тюрьму сядет. И действительно, как только годы позволили, Славка сел в тюрьму за хулиганство. Он с друзьями поджёг сельский магазин, потому что им продавщица пива не продала.

Когда продавщица дала свидетельские показания, отец сам отвёл Славку к участковому, тот, как положено, оформил, и покатил парень в свою первую колонию. Колонии сменяли друг друга, пока не перетекли в тюрьмы. Между «посадками» Славка старался не задерживаться. Да и не мог. Суровая карма тушинского хулигана так складывала события его биографии, что, как бы он день ни начинал, этот день наполняли беготня, разочарования, пьянки, драки и связи со случайными женщинами, неизменно подводящие его к совершению того или другого преступления. Он пытался вставать позже, но результат получался тот же, разве что ложиться приходилось далеко за полночь, а отец страдал давлением и Славка его мучить не хотел. Николай Алексеевич Сапрыкин своё во Вторую мировую отстрадал. Служил военный лётчик в 312-м штурмовом авиаполку. Управлял штурмовым Ил-2. Часто тараном баловался. Подлетал сзади к немецкому самолёту и своим винтом ему хвост срубал. У самого ни одной царапины за всю войну. Но, когда возвращался домой, траванулся в поезде селёдкой, и до инвалидности. Полностью слух потерял.

Про своего сына всё понимал, но сделать ничего не мог. Как только овдовел, кроме слуха, ещё и вкус к жизни утратил. Сел на балконе и двадцать лет сидел. Зимой, конечно, просто у окна. Но смысл тот же. Смотрел старик, как заходят на посадку авиалайнеры, оставляя после себя на лазурном небе белые волны. «Прошить бы тебе, фашистская морда, брюхо из Березина! — мечтательно вздыхал старик, направлял сложенные пистолетиком указательный со средним пальцы в сторону аэробуса «Люфтганза» на горизонте и подражал пулемётному стрёкоту: — Дыц-дыц-дыц-дыц!»

После истории с угоном самолёта семьёй Овечкиных, прогремевшей на всю страну, Николай Алексеевич окончательно потерял веру в авиацию.

В смерти жены он частично винил и сына, поэтому постоянно изводил Славку капризами: то на диспансеризацию отказывался идти, то все свои награды детям во дворе раздаривал, то воду забывал закрыть и заливал соседей на три этажа вниз. Но Славка не сетовал, сам думая, что это он в гроб матери последний гвоздь вбил. Это чувство постоянной вины не позволяло ему успокоиться и также приводило к правонарушениям разного хулиганского характера.

— Чего будем делать? — спросил Борька у Принцессы, когда они перебрались через бетонный забор, отделяющий стройку от перекрёстка.

— Репиной из твоей квартиры можно позвонить и спросить про Розу, — сообщила девочка.

— Чего там звонить и зачем до вечера ждать?! — пожал плечами тот. — Эта цыганка — дочка тёти Ангелины. Они под нами на два этажа живут, её старшие братья меня зарезать хотели. В шутку, наверно. Цыгане смешные!

— Конечно, в шутку! — уверила Хольда. — У них музыкальный коллектив. Их дед Яша, не смотри, что сидевший, тоже герой войны — его однажды сам Жуков к себе позвал и приказал: «Сыграй, Яша, чтобы мои солдаты сплясали танец смерти для немецких захватчиков». Деда Яшу посадили в главной радиорубке, и он рубанул на своей гитаре «цыганочку», да так рубанул, что только на рассвете солдат остановить смогли. Они по пояс в крови врага были.

— Жуть какая! — поёжился Серёжа. — Ну так идём?

— Всё-таки надо Репиной позвонить, иначе не по зге, — сказала девочка.

— А смысл? — не понимал Серёжа.

— Чего ты так ей звонить не хочешь? — испытующе взглянула на него Хольда. — Влюбился, что ли?

— Так если бы он влюбился, наоборот должно быть, — попробовал отвести подозрения от друга Пророк.

— Много ты в любви понимаешь! — категорично заявила комсорг и решительно добавила: — Надо звонить. Только можно к Борьке не ходить, чтобы на его маму не нарваться, а от ювелира дяди Брункса позвонить.

Дядя Брунке, а точнее, Семён Израилевич Брунке имел бизнес с Борькиным папой. Папа ему из института старые кабельные разъёмы от секретных разработок носил, а тот из них золото выпаивал и лил обручальные кольца. Добрая треть тушинских молодожёнов клялась в вечной любви, вручая друг другу брунксовские кольца. Они и пошире были, и подешевле. Выручку всегда делили пополам — Борькиному папе за конспирацию, а дяде Брунксу за беспокойства. Так что ювелир был Борьке не чужой.

Династия семьи Брунксов вела свой счёт от татаро-монгольского нашествия. Позже они пережили Смутное время, Великую социалистическую революцию и Вторую мировую войну. За время последней Брунксы лишились ровно столько же родственников, сколько за все предыдущие государственные катастрофы, вместе взятые. Немцы подходили всё ближе и ближе, а тушинцы, зная, какой зуб соотечественники Гёте имели на евреев, от греха остатки семьи Брунксов спрятали в подземных бункерах на Комсомолке и кормили лучше, чем сами на тот момент питались. Брунксы этого не забыли и всякий раз, когда на 9 Мая в