Янакуна - Хесус Лара

о чем рассказать. Почему же ее не спрашивают, с чего началось? Почему этот человек не интересуется, какие преступления совер­шил молодой хозяин?

- Но, папасуй, ведь он изнасиловал мою одиннадца­тилетнюю дочь...

- Ты что, дура? Не понимаешь, о чем тебя спраши­вают?

- ... и моя девочка умерла...

- Черт тебя подери! Отвечай на вопрос!

- Он убил моего мужа...

- Сволочь! Ты замолчишь или нет?

- Он сжег нашу хижину...

Чиновник окончательно вышел из себя и дал знак конвойному. Солдат будто только этого и дожидался — свалил индианку с ног ударом приклада, которому его обучали на деревянных чучелах вражеских солдат. Когда был допрошен последний арестованный, перед пеонами открылись ворота городской тюрьмы.

Здесь претерпевали муки дантова ада сотни мужчин и женщин. Камер не хватало. Грязные стены из необож­женного кирпича кишели клопами, во всех углах раска­чивалась паутина, в нос било ужасающее зловоние, гни­лая крыша, казалось, вот-вот обвалится, и сквозь дыры в ней виднелись яркие звезды на темном ночном небе. Для вновь прибывших места не нашлось, их было слиш­ком много, поэтому их, как скот, держали во дворе. Днем нещадно палило солнце, камни дышали жаром, и жи­тели гор, привыкшие к прохладе, напрасно искали хотя бы крошечной тени, чтобы укрыться от зноя.

Начался процесс, у индейцев голова шла кругом от бессмысленных вопросов судей, прокуроров, адвокатов. Группами по пять-шесть человек обвиняемых утром и вечером под конвоем водили к следователю. Чиновник впивался в индейцев взглядом, словно хищник, выслежи­вающий добычу, и свирепо рычал. Индейцы дрожали, будто их и вправду готовился сожрать дикий зверь. Вопросы сыпались один за другим, как удары молота, а в ответ звучал едва слышно какой-то невразумитель­ный лепет. Пеоны уже не решались заговаривать о пре­ступлениях хозяина. Только Митмаяна однажды сделала слабую попытку.

- Сеньор, ньу Исику изнасиловал мою дочь...

— Это не относится к данному делу.

- Он убил моего мужа...

- Следствие этим не занимается. Тебе надлежало подать жалобу раньше.

Митмаяна вспомнила, как она ходила от адвоката к адвокату, как они с ней разговаривали, и залилась слезами.

Несмотря на скоропалительные допросы, разбиратель­ство затягивалось. Слишком много было обвиняемых, и каждый из них должен был предстать перед всевидящими очами следствия. Местное правосудие еще никогда не сталкивалось с таким количеством преступников.

Индейцы постепенно вновь превращались в молча­ливых, безропотных существ. Время для них останови­лось. Казалось, они брели на ощупь по неизвестной до­роге, вокруг них клубился густой, непроницаемый туман. Они совсем перестали понимать, что с ними происходит, почти не двигались и не разговаривали с другими аре­стованными. Только голод выводил их из этого оцепене­ния. Их кормили один раз в день, выдавали скудную порцию лавы. Голод мучил пеонов днем, а ночью не да­вал заснуть; чтобы купить хоть какой-нибудь еды, они продавали свои пончо.

Однако некоторым индейцам повезло. Многие из них были вызваны к губернатору и отпущены на свободу. Вместе с женами и детьми, под охраной солдат их по­гнали в наиболее глухие районы на поселение, чтобы впредь они не наносили ущерба хозяйским посевам. Среди этих счастливцев был хиляката тата Илаку.

Но матери, жены и дети оставшихся в тюрьме не имели никакой возможности повидаться с ними. На­прасно стучались они в двери полиции, их тут же хва­тали и тоже сажали в тюрьму.

Мама Катира и другие старухи, стоя на коленях перед губернатором, с глазами, полными горьких слез, всеми святыми заклинали его сжалиться, проявить хри­стианское милосердие и разрешить им повидаться с узни­ками. Губернатор был христианином, однако слезы и мольбы могли бы тронуть его в храме, но не в служебном кабинете.

Несчастным женщинам нечего было есть и негде пе­реночевать. Те, у кого были юбки и льихльи поновей, продали их за бесценок. Сначала индианки ночевали в галереях на Пласа де Армас, но городские власти решительно запретили это, и индианки разбрелись по окраинам. Женщин было немало, но еще больше было детей, поэтому денег, вырученных от продажи одежды, хватило ненадолго. Тогда индианки стали искать работу. Можно было заработать кусок хлеба, нанявшись в услу­жение к кхапахкуна. Но жительницы гор мало подхо­дили для этой роли. Чтобы поступить служанкой в при­личный дом, надо уметь поздороваться, уметь вежливо разговаривать, убирать комнаты, готовить, накрывать и подавать на стол. Поэтому не мудрено, что уже на вто­рой или третий день индианок рассчитывали. Удержались лишь те, которые долгое время были митани у ньу Исику, научились стряпать для господ и умели угождать им, правда, все они получали гроши. Большинство же нанималось только за харчи. Нищета и голод толкали женщин на извилистые пути. Индейские дети всегда были хотя и недорогим, но ходким товаром. Если приходилось выбирать между голодом и рабством, то каждая индианка предпочитала рабство, и дети один за другим были проданы. Правда, торговля детьми строго запрещена законом, но разве кхапахкуна сущест­вуют не за тем, чтобы обходить его и приноравливать к своим интересам?

Молоденькие девушки, те, что не смогли устроиться, блуждали по грязным окраинам, спали под открытым небом, рано или поздно они начинали торговать собой. Некоторые из них попали в тайные притоны, посещае­мые солдатами и ворами, другие, менее удачливые, от­давались первому встречному за стертый реал. Матери с грудными детьми, старухи, исхудавшие и отчаявшиеся, бродили по центру или стояли ка паперти, прося мило­стыню.

Наконец следствие кончилось, и в тюрьме появился молодой адвокат. Он собрал всех стариков и объявил, что будет защищать индейцев на суде. Старики опешили, они не хотели верить своим ушам. Неужели кто-то будет их защищать? Ведь Митмаяна говорила, да они и сами знали, что адвокаты защищают только кхапахкуна. Зна­чит, они все же смогут доказать свою правоту и убе­дить суд, что они лишь рассчитались с бандитом за его злодейства и преступления.

Адвокат был еще совсем юноша, с едва пробивавши­мися усиками, очень вежливый и внимательный, совсем не из тех грубиянов, с которыми приходилось сталки­ваться Митмаяне. Его голос, вкрадчивый и мелодичный, проникал прямо в сердце. Словом, адвокат мог внушить доверие даже самым замкнутым людям. С неподдель­ным интересом выслушал он то, что рассказывали ин­дейцы; взволнованно перебивая друг друга, они вспоми­нали подвиги покойного хозяина. Последние слова защитника вселили в них бодрость. Нет оснований отчаи­ваться. Безусловно, налицо крупное преступление, но имеется масса смягчающих вину обстоятельств. Если дальше все пойдет как следует, надо полагать, наказание не будет особенно тяжелым, они отделаются двумя-тремя годами