Риджийский гамбит. Интегрировать свет - Евгения Сафонова

Он скользил глазами по строкам, неторопливо и цепко, и время от времени тянулся к стальному перу, лежавшему на прикроватной тумбочке, рядом с чернильницей, – чтобы сделать пометки в своём пергаменте. Отрывистые записи, зарисовки каких-то схем. Но когда Навиния едва слышно пробормотала что-то, дроу мигом бросил перо и, подавшись вперёд, отдёрнул занавесь невесомой ткани, отливающей фиалками.

Девушка лежала, открыв глаза, растерянно оглядываясь. Явно не совсем понимая, где она и как тут очутилась.

Увидев Алью, сощурилась:

– Что вы здесь делаете?

Она едва шевелила губами, и голос её звучал чуть громче шёпота – но, несмотря на это, даже в таком состоянии в её словах прозвучало презрение.

– Вас отравили, мы вытащили вас под горы и излечили. Теперь я за вами присматриваю, – Алья отвечал принцессе терпеливо и ласково, словно ребёнку. – Как вы…

– Вы? Присматриваете? – она издала хриплый издевательский смешок. – Должно быть, вы и тут не замедлили воспользоваться моей беспомощностью.

– А вам, должно быть, этого бы хотелось, – не преминул заметить дроу.

– Всё, чего мне бы хотелось, так это никогда более в жизни вас не видеть.

– Отчего же?

– Ещё спрашиваете? – с губ Навинии сорвался свистящий выдох. – Вы унизили меня. Растоптали мои чувства. Плюнули мне в душу.

Алья качнул головой. В этом его движении, как и в едва заметной улыбке, сквозила лёгкая ирония.

– Ах, принцесса, – произнёс Повелитель дроу, – и почему мне кажется, что вы молите меня сделать это ещё раз?

Навиния промолчала. Потому что на самом деле это была игра, правила которой они оба хорошо знали. И принимали.

Потому что без боя она не сдастся, но после боя – почему бы и нет?

– Я никогда больше не причиню вам боль. Ни вам, ни другим… таким же, как вы, – сказал Алья вдруг, глядя на изголовье кровати. Тихо, задумчиво, бесстрастно. – Я почти поплатился за то, что делал, и расплата моя была бы страшной.

Вот тут в зелени глаз Навинии плеснулось изумление. Однако Повелителю дроу не было до этого никакого дела.

Он исповедовался не столько ей, сколько себе.

– Я никогда не понимал, что мои гвардейцы… для них я – не просто правитель, не просто тот, кого они должны защищать. Их оторвали от дома слишком рано, и я должен был заменить им отца и братьев. Так бывало с гвардией Повелителя обычно. – Дроу прикрыл глаза. – Для этих мальчиков я был старшим, объектом восхищения, примером для подражания. А я так долго не мог этого понять, потому что сам был мальчишкой… и подал им пример, который оказался ужасен. И мало того, что потерял себя – чуть не потерял одного из тех, ради кого сам отдал бы жизнь.

Когда он вновь посмотрел на принцессу, его взгляд уже утратил странную, непривычную, какую-то растерянную мягкость.

– Я предпочёл бы заполучить вас в честном поединке. Раз и навсегда. Чтобы вы могли верить мне. А теперь… между нами пропасть, и до любви нам обоим ещё тысяча шагов, и первые из них явно вышли не самыми удачными. – Он сидел, наклонившись к Навинии, взирая на неё спокойно и устало. – Но мне жаль, что всё получилось так. Пусть даже в нашей ситуации всё не могло сложиться иначе.

Навиния не стала возражать. Она вообще не стала отвечать. И невозможно было понять, согласна она с его словами или нет, а если согласна – с чем именно.

– Теперь, быть может, расскажете, что за опасность подстерегла вас во дворце? – помолчав, спросил Алья.

Глаза принцессы вдруг потускнели. Ресницы девушки опустились, бледные губы дрогнули.

– Вирт Форредар. Мой… мой Первый Советник, – шёпот Навинии был сухим и безжизненным, словно шелест мраморной крошки, сыплющейся тонкой струйкой. – Я пришла поговорить с ним, а он… он…

– Отравил вас?

Навиния лежала неподвижно и молча, и это заставило Алью измениться в лице.

– Что? – жёстко спросил Повелитель дроу. – Что он сделал?

Какое-то время в комнате царила тишина. Абсолютная, давящая на уши тонким противным звоном.

Хриплый голос принцессы прозвучал в ней почти громогласно.

– Он убил моих родителей. – Смуглые пальцы Навинии судорожно стиснули мягкую ткань пухового одеяла. – А я убила его.

* * *

В другой комнате другой башни тоже царила полутьма. Хотя, пожалуй, больше, чем полу-: мрак рассеивало сияние одной-единственной свечи, горевшей на столе. Её пляшущие отблески играли тенями на лице Лода, который сидел, соединив пальцы обеих рук в каком-то молитвенном жесте.

Он смотрел туда, где спала Снежка, привычно свернувшаяся калачиком под одеялом. Задумчиво, пристально, неотрывно.

– Ты не можешь вечно избегать Морти.

Негромкий, чуть выше шёпота голос Акке раздался ещё прежде, чем иллюранди соткался из теней за спинкой кресла колдуна; и Лод, оглянувшись на него, в ответ лишь изогнул бровь.

– Девочка спит, – Акке правильно истолковал его молчание. – Я пойму, если она проснётся. Ты же знаешь.

– Вот как, – колдун вновь отвернул голову. Его слова тоже были лишь немногим громче выдоха. – Пусть ей приснится что-то хорошее.

– Не уходи от ответа. – Акке без улыбки смотрел на русую макушку колдуна. – С момента похищения Дэнимона принцессе достаются одни лишь отговорки, что у тебя много дел помимо исполнения своих прямых обязанностей хальдса. Но так не может продолжаться всегда.

– Ты мне это говоришь? – Лод разомкнул пальцы резким, исполненным горечи жестом. – Я знаю, что должен перестать её мучить. Сноуи. Солгать, что не люблю, и отослать подальше от себя. Заставить возненавидеть меня. Освободить.

– И это её уничтожит.

– Да. Потому что за то недолгое время, что она прожила, люди и без того слишком часто выбирали не её.

– И поэтому ты никогда этого не сделаешь.

Вместо ответа колдун рассеянно переложил с места на место какие-то бумаги, лежавшие на столе.

– Жаль, что мы не выбираем, кого любить. Трудно было найти объект менее подходящий для этого, чем я, – произнёс Лод какое-то время спустя, мягко и отстранённо. – Уж лучше бы она и правда влюбилась в Фаника.

Акке сощурил глаза, едва заметно светившиеся во мраке:

– Она – и светлый принц? Ты действительно хотел бы ей повторения своей истории?

– Она лучше меня. И она не наследник Ильхта, а Фаник – не Морти. Он бы понял. Наверное.

Акке не выразил своё сомнение ничем, кроме вежливого молчания.

– Ты говоришь «моя история», – проговорил Лод, – но я счастливец. Трудно будет найти мужчину, который не мечтал бы оказаться на моём месте.

– Твоя верность делает тебе честь, но я-то вижу, что ты устал. Терзаться ревностью, мучиться, что не соответствуешь её ожиданиям. И поэтому… признайся наконец самому себе, – опершись на спинку кресла, Акке подался вперёд, склонившись над колдуном, который смотрел прямо перед собой. – Когда-то ты любил Морти. Всем сердцем. Но сейчас… если б ты действительно любил её, как раньше, ты бы никогда не посмотрел на другую.