Черные перья - Ребекка Нетли

Постанывая, Южанка тяжело поднимается с кресла. – Значит, чай придется делать мне. Принесу немного хлеба, холодного мяса и пирог, если найду. Пожалуй, сегодня нам придется удовольствоваться этим.

– Энни приходила поговорить со мной?

– Она подходила к тебе, но, как я уже сказала, разбудить не смогла.

– В каком она была состоянии?

– Совершенно не такая, как после сеансов, и, конечно, в ужасе от возвращения Эдварда.

Айрис вспыхивает:

– Мне не надо было ему писать.

Миссис Норт пожимает плечами.

– Ты сказала, брат должен знать.

– И продолжаю так думать, но все же сожалею, что поторопилась. Нельзя было так делать. Лучше бы Энни рассказала ему сама.

Ее мучают угрызения совести, она не понимает, как могла быть такой жестокой.

– Ну, мы все совершаем какие-то поступки, а потом жалеем, что как следует не подумали. – Миссис Норт смотрит в окно и слегка вздрагивает. – Я скоро вернусь. – И взяв палку, она выходит из комнаты.

Подложив в камин поленьев, Айрис идет в спальню за шалью и вдруг замечает на кровати свою открытую тетрадь. Она недоуменно берет ее и читает последние слова: «Эдвард уже едет. Беги, Энни, беги».

Беги? Почему Энни надо бежать? Но дело не только в словах, тревожит что-то еще. Айрис идет в гостиную, опять поднимает письмо Эви, возвращается к себе и кладет письмо рядом с тетрадью. У нее перехватывает дыхание. Этого не может быть. Она закрывает глаза в надежде, что ей показалось, но странность налицо: и письмо, и запись, призывающая Энни бежать, написаны одной рукой. Как это возможно? Может, когда она была в трансе, к ней приходила Эви и оставила это послание? Однако еще раз сравнив записи, Айрис понимает, что это не ответ. Ей известен почерк Эви, а тут старательно подделанные нетвердые каракули, писала не Эви. И, присмотревшись, Айрис узнает петлю в букве «у» и неуверенный нажим.

Потрясение так велико, что она буквально валится на кровать. В голове все плывет. Убедившись, что миссис Норт еще не вернулась, она быстро идет к письменному столу в ее спальне, где та хранит разные бумаги, вынимает из верхнего ящика список очередных покупок, несет его к себе и тщательно сравнивает с посланием. Что в письме, якобы написанном Эви, что в записи из тетради с помощью наклона букв явно пытались затемнить вопрос об авторстве, но в остальном – это один почерк. Петля в букве «у» одинакова везде, и, несомненно, все три записи выполнены одной рукой – Южанки. Ее няни. Южанка?

Ладони Айрис потеют, а во рту пересыхает. Сделав вдох, она закрывает глаза и водит пальцем по бумаге. Внутреннему взору отчетливо, словно картину освещает фонарь, представляется, как миссис Норт с пером в руках склонилась над ее тетрадью. Как она посмела взять ее? Но затем Айрис размышляет дальше.

«Эдвард уже едет. Беги, Энни, беги». Тетрадь, несомненно, раскрыли для Энни, чтобы, зайдя в комнату, она увидела запись. Зачем? Зачем миссис Норт писать такое, а в подделанном письме уверять, что Эви боялась Эдварда? Она вообще показывала письмо Энни? Наверняка для того оно и написано. Бедная Энни, она и так была напугана явлениями Джейкоба и предстоящим сеансом. Но для чего миссис Норт пыталась выбить ее из колеи?

Айрис представляет, как миссис Норт показывает Энни письмо. Что она могла при этом сказать? «Мне не стоило бы этого делать, дорогая, но, пожалуй, вам следует знать». Зачем? Уж точно не потому, что Эдвард в самом деле опасен, ведь Айрис прекрасно знает, что это не так.

Какие чувства испытала Энни? Да, она боялась, как бы Эдвард не узнал ее тайну. Сообщила ли ей миссис Норт, что мисс Стоунхаус уже написала брату? Айрис закрывает лицо руками и заливается краской стыда. Несомненно, сообщила. А как она заманила Энни в комнату, где лежала открытая тетрадь? Айрис не понимает целей Южанки, но это многое объясняет. Айрис видела, что в последнее время Энни все больше боялась Эдварда, хотя страх не имел рациональной природы. Дурные предчувствия сгущаются. От мыслей ее отвлекает шум в гостиной – хлопнувшая дверь, дребезжание чашек, стук опустившегося на стол подноса.

– Это я, – говорит миссис Норт.

Айрис мрачно смотрит в окно, на которое ветер наносит нескончаемые потоки дождя, и воображает, что сейчас происходит в гостиной. Вот Южанка садится в кресло, горбится над чайником, берет его обеими руками, неуверенно наполняет чашку, ставит чайник обратно и сосредоточенно, с недовольно поджатыми губами, отрезает кусок хлеба.

Так что же сделала Южанка и зачем? Айрис сидит в полутемной комнате, никаких тебе звезд, ни оркестрового сопровождения, только чудовищная, чудовищная правда – тихое, коварное предательство, настолько всеобъемлющее, что весь ее мир завертелся вокруг своей оси. Задыхаясь, она пытается осмыслить реальность.

27

Я останавливаюсь протереть глаза от дождя, но он льет и льет, я не могу ничего разглядеть даже в нескольких футах. Чулки и ботинки промокли насквозь, стало еще холоднее; только Джон, прижавшись ко мне, все так же мирно спит. Влага просочилась через ворот плаща, одежда липнет к коже, тепло вытекает. Когда я думаю об Эдварде, на меня накатывает страх. Ветер все время меняет направление, и я начинаю сомневаться в том, что он может служить компасом. Скоро я совсем замерзну, устану и не смогу идти; у меня уже болят ноги, я не чувствую земли. Джон становится все тяжелее, а расползающийся грунт все опаснее. С одной стороны, я понимаю теперь, как глупа моя затея, а с другой, выбора-то не было.

Неожиданно дорога идет в гору, и настроение у меня тоже поднимается. Вот холм, о котором говорила миссис Норт, а даже если это не тот холм, с него, когда утихнет гроза, я смогу осмотреть окрестность. Я представляю, как чьи-то руки помогают нам переступить порог, за которым тепло и надежно.

Я дохожу до вершины. Наконец-то появятся огни фермы. Опустив фонарь, я с воодушевлением озираюсь, но вокруг сплошная чернота – ни фермы, ни дороги, ни Гардбриджа. И тут происходит чудо – молния, разорвавшая небо, на мгновение ярко освещает пустошь. За эти секунды я пытаюсь найти силуэт дома или амбара и, похолодев, понимаю: сколько хватает глаз, кроме зарослей дрока и вереска, тут нет ничего. Совсем ничего. Я жду следующей молнии, смотрю в другую сторону, но с медленно нарастающим ужасом осознаю, что, куда бы я ни посмотрела, увижу одно и то же. Сколько я уже иду? Два часа? Три? И сколько еще тащиться до того, как утро осветит дорогу? А идти все труднее, и,