Смерть под ее кожей - Стивен Спотсвуд

мрачное. Одевшись, я спустилась и помогла Доку завязать галстук. Его костюм когда-то был черным, но местами выцвел и пузырился на коленях и локтях.

— Не надевал его с похорон Чарли и Абигейл, — сказал он, распутывая колтуны в волосах. — Он и тогда был не ахти.

Незадолго до девяти часов мы втроем вышли к могиле. Сэм Ли и Кловер стояли на почтительном расстоянии и курили, опершись на лопаты, будто кто-то сказал им, что именно так должны выглядеть могильщики.

Нам пришлось подождать всего несколько минут, прежде чем со стороны лесополосы раздались первые звуки музыки. Я вскинула голову. Мелодия была одновременно и знакомой, и незнакомой.

А потом я поняла, что она почти идентична той, которая звучит, когда артисты выходят на арену, открывая представление. Только эта версия была замедлена и слегка изменена, мажорные аккорды заменены на минорные.

Похоронный марш.

Они вышли из-за деревьев, все было как во сне. Впереди Большой Боб в красном наряде — яркое пятно цвета. За ним Мейв в радужной тафте, со звенящими в волосах колокольчиками и в волочащихся по земле юбках, и Фрида в облегающем серебристом наряде, с короной из сплетенных маргариток на стриженых волосах. По пятам за ней следовала Карлотта, одетая более традиционно: в кружевное черное платье, но с нарисованной на лице маской смерти в карамельных цветах.

Рэй надел такой белоснежный смокинг, что на него было больно смотреть. В обеих руках он нес холщовый сверток. На вид тяжелый. Мистерио был в шляпе, фраке и сверкающем лазурном плаще, под руку с Удивительной Аннабель, которая была в таком же синем атласном костюме, скрывающем верхнюю часть тела, но с разрезами до бедер по обеим сторонам юбки. Ее ноги выскальзывали из-под платья, как белые пенные барашки в штормовом море.

Летающие Сабатини оделись одинаково, оба в облегающем желтом атласе с короткой накидкой, как супергерои из комиксов, которые я прятала под кроватью. Поли и остальные клоуны шли следом, все в своем обычном гриме и одинаковых темных костюмах, как стая перемазанных черных дроздов.

За ними шла остальная труппа. Даже работники сцены, которые всегда носили комбинезоны, по этому случаю оделись в костюмы из лоскутков старой палаточной ткани.

Замыкал процессию духовой квартет в сопровождении Электрической Люси с аккордеоном и скрипача-зазывалы из ночного представления.

Большой Боб, Поли и трио братьев Сабатини скрылись за домом, а остальные неровным полукругом собрались у могилы. Мгновение спустя мужчины вернулись, шагая в такт заунывной музыке, на их плечах балансировал гроб. Впереди шел Большой Боб. В нескольких шагах от могильной ямы они остановились и аккуратно опустили свою мрачную ношу на землю. Кто-то поставил ящик, и Большой Боб забрался на него.

Оркестр умолк.

— У меня нет подходящих слов, — начал он. — Хотя это никогда меня не останавливало.

Он откашлялся, сдерживая слезы.

— Руби Доннер была циркачкой. Она была щедрой и доброй, иногда злой и всегда немного грустной. Она была бесстрашна, как каскадер, и сильнее любого метателя молота. Она была упряма, как я в свои худшие дни, и изобретательна, как я в свои лучшие. Она знала, что собой представляет, и никогда за это не извинялась. Она была лучшей из нас. Циркачка до мозга костей. И я буду страшно скучать по ней.

Я плакала. Признаю. Как и почти все остальные.

Закончив, шпрехшталмейстер спрыгнул с ящика, склонился над гробом и поцеловал Руби в холодную щеку.

— Еще увидимся, дорогая.

Оркестр снова заиграл что-то более медленное и тихое. Один за другим люди подходили к гробу для прощания. Тикающие часы с разноцветными фигурами, идущими против часовой стрелки, словно все вместе мы могли повернуть время вспять и вернуть к жизни лежащее в сосновом ящике тело.

Кто-то бросал в гроб цветы, а другие — сложенные записки. Рэй положил в гроб холщовый мешок. В нем, догадалась я, было тело Берты, удава.

Некоторые тоже шептали: «Еще увидимся». Цирковое суеверие гласит, что нельзя говорить «прощай», если расстаешься с кем-то на время. «Прощай» означает навсегда. «Еще увидимся» означает надежду.

Когда подошла моя очередь, я растерялась. Я посмотрела Руби в лицо. В утреннем свете макияж, который я сделала ей ночью, выглядел паршиво.

Я ни черта не могла из себя выдавить.

Я заметила, что ее платье задралось, и наклонилась, чтобы поправить его. Когда я это сделала, разрез распахнулся, выставив напоказ взлетающую синюю птицу на внутренней поверхности бедра, прямо над последним витком змеиной спирали.

Внезапно на меня нахлынули воспоминания — сигаретный дым, смешанный с запахом пота и чернил. И звук. Жужжание иглы татуировщика, которая расшивала мягкую плоть ярко-синими чернилами.

Это было в Сент-Луисе, в каком-то крохотном тату-салоне, где мастером была жена хозяина. У нее самой было столько татуировок, что впору выступать на «Аллее диковин». Руби хотела попасть именно к ней.

Я потащилась за ней, и с самого начала меня начало подташнивать — от дыма, звука и вида крови, стекающей по бедру Руби. Только это служит оправданием того, что я сказала какую-то глупость вроде: «Ты думаешь, они будут выглядеть так же, когда ты состаришься?»

Женщины переглянулись, и Руби рассмеялась своим особенным смехом, который зарождался где-то в глубине диафрагмы и с клокотом вырывался между губами. Он прорезал жужжание иглы как блестящее лезвие, и, когда я его услышала, все мое внутреннее напряжение как рукой сняло.

— Ох, солнышко, — сказала Руби. — Мне не терпится узнать это.

Я резко вернулась в реальность.

И внезапно осознала, что стою у гроба, не знаю, сколько времени, и все смотрят на меня. Я отошла, так и не сказав ни слова. Очередь продолжила двигаться.

Когда вереница скорбящих иссякла, появились Поли и пара рабочих: они принесли крышку и приколотили ее. Под гроб просунули толстые веревки от шатра.

Большой Боб снова запрыгнул на свою сцену — ящик из-под яблок.

— Дядя Руби… — кивком головы он указал на Дока, который в одной руке держал очки, а другой вытирал слезы. — Он попросил спеть какой-нибудь церковный гимн. Только один, потому что нам нужно открывать цирк и я знаю, что все вы язычники.

Он кивнул оркестру, и тот заиграл «О благодать».

Большой Боб запел первым, и половина людей подхватила — вполголоса и забывая слова. Потом за моей спиной к хору присоединился новый голос — кристально чистое контральто, которого я никогда прежде не слышала. Вернее, слышала, но не так.

Пела Лилиан Пентикост:

Сперва внушила сердцу страх,

Затем — дала покой.

Я скорбь души излил в слезах,

Твой