Адская дискотека - Жан-Кристоф Гранже

озеро Науэль-Уапи.

Она подчиняется, не отрывая взгляда от пола. В коридоре их шаги стучат, словно палочки по малому барабану – ещё одно воспоминание: военные оркестры, где-то далеко, на её родине, цирковые представления с барабанной дробью, коррида, которой предшествовали удары раскалённых добела шкур…

Поворот. Лестница. Новый коридор. Административная часть средней школы.

– Что ты натворила, моя малышка?

Это сюрприз.

– У этого полицейского есть к вам несколько вопросов.

14.

Они идут в конференц-зал. Он больше похож на гостиную: столы стоят посередине, а стулья — по бокам. Здесь учителя принимают родителей учеников, чтобы запугать и унизить их.

Краем глаза Хайди наблюдает за полицейским, который движется с нарочитой медлительностью кошки. Бесконечное тело. Божественные руки. Лицо, которое трогает до глубины души. Стрижка, словно отсылающая к панковским временам, но в виде удачной шутки. Этакий помпадур надо лбом, что-то среднее между Тинтином и Джонни Роттеном. Парень действительно горяч. Одежда без одежды. Он одет как один из тех смазливых мальчиков, которые ждут свою принцессу в «Порше» у школы.

И вот что самое удивительное: этот полицейский выглядит так, будто только что окончил колледж. Ему лет тридцать, не больше. Наконец он садится, скрещивает ноги и закуривает, даже не предлагая ей сигарету: что, кстати, хорошо, что она не курит.

– Меня зовут Патрик Свифт. Я старший инспектор полиции.

Он затягивается, медленно выдыхает дым, наблюдая за струйками, словно давая своему шокирующему заявлению подействовать. Хайди, поджав колени и зажав руки между бёдер, не реагирует.

– Я пришел к вам по поводу вашего друга Федерико Гарсона.

– Что ты с ним сделал?

Инспектор улыбнулся. Выбившаяся прядь волос трепетала перед его глазами, словно метёлка для смахивания пыли. И всегда эта беззаботность: он не сидел, а развалился; он не курил, он просто испарялся…

– Мы ничего, но его тело нашли сегодня утром и…

– Он мертв?

- Да.

– Где он сейчас?

– В Институте судебной экспертизы.

– Почему именно там?

– Потому что я запросил вскрытие.

Хайди почувствовала, как в ней медленно нарастает гнев.

«Вам нужно проверить зрение», — резко сказала она. «Неужели нужно вскрытие, чтобы узнать, был ли Федерико болен?»

– Он умер не от своей болезни.

- Что ?

– Его убили.

Хайди сдерживает крик. Говорят, китайцы загоняют бамбуковые палочки под ногти своих жертв. Именно это ощущение она испытывает в этот момент.

– Это… что это за чушь?

Полицейский смотрит на кончик своей сигареты так, как он смотрит на подъем ртути в барометре.

«Мне жаль, — пробормотал он сквозь дым, — но кто-то убил вашего друга. Причём жестоко».

– Это невозможно.

– Поверьте мне на слово.

– Но… что? Это… что ты имеешь в виду?

– Я предпочитаю не раскрывать вам подробности.

– Объясни мне!

На лице полицейского появляется усталое выражение.

«Послушай меня», — сказал он, словно обращаясь к ребёнку. «Я здесь не для того, чтобы что-то тебе объяснять. Я здесь для того, чтобы задавать тебе вопросы».

«У Федерико были враги?» — рассеянно спросил котенок.

Хайди разражается смехом – почти криком, который переходит в сдавленные рыдания.

– Что заставляет вас смеяться?

– Мысль о том, что у Федерико могут быть враги.

– У каждого есть что-то.

– Не он. Он был существом… чистой любви.

Полицейский устало смотрит в потолок. Ему, наверное, уже тысячу раз такую ??работу делали. Смерть белее омывает, как говорится.

– Мне сказали, что он коллекционирует любовников.

– Я не вижу связи с убийством.

– Это увеличивает число подозреваемых.

Она пожимает одним плечом, а затем поднимает глаза, словно взводит курок пистолета.

– Вы знаете, кто его убил?

– Нет. Расследование уже началось. Вы к нему каждый день ходили?

- Да.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера, ближе к вечеру.

– Каким он был?

– Под капельницей.

– Я знаю, что он был болен. Его врач объяснил мне его состояние.

Она видит, как врач, которого она ненавидит, оживает под её веками. Его зовут Сегюр, как и улицу. Настоящий придурок, угрюмый, молчаливый, который ничего не объясняет и вечно требует дополнительных анализов. С каждым рецептом он словно выписывает свидетельство о смерти.

– Эта болезнь… Она такая… отвратительная…

– Вы знаете, кто его заразил?

Ее глаза расширяются.

- Как же так ?

– Если я правильно понимаю, это что-то, что мужчины передают по кругу…

– Ну и что, что это как-то связано с его убийством?

Полицейский не дрогнул. Его лицо теперь суровое, отстранённое – и, возможно, даже более красивое. Это расстраивает её, но в глубине души, под скорбью и гневом, она чувствует какое-то волнение.

«Не знаю», — наконец ответил он, выпуская ещё дыма. (Он сидел в непринуждённой позе, запястье слегка опиралось на колено, пятка опиралась на стул рядом.) «Мне сказали, что эта болезнь смертельная. Мы могли бы свалить вину на него».

Хайди сжимает свои маленькие ручки, гладкие и белые, как засахаренный миндаль на первом причастии.

– Ты имеешь в виду месть умирающих?

Подняв брови, полицейский выражает свое удивление: тактичность девушки его удивляет.

– Какова была природа вашей дружбы?

– Это самый глупый вопрос, который я когда-либо слышал.

- Ах, да?

– Дружбу невозможно объяснить.

– Потому что это был он, потому что это был ты, так что ли?

- Вот и все.

Допрос принимает странный оборот — полицейский, которому едва исполнилось 30 лет, бесстрастно сообщает ему, что Федерико убит, и цитирует Монтеня…

«Как вы проводили свои дни?» — снова спросил он.

– Этот вопрос, мы собирались пойти на занятия.

– А ночи?

Она не отвечает.

– Я знаю, что ты часто куда-то выходишь. К тому же, я наслышан о твоих мелких делишках.

– Кто такие «мы»? Сегюр?

– Неважно. Ты шантажировала любовниц Федерико, да?

- Что-либо.

– И вы украли у них документы, которые потом надеялись продать.

– Ты заблуждаешься.

– Мы нашли их у Федерико.

Хайди почувствовала, что бледнеет.

– Мне нечего вам сказать.

– Ты хочешь закончить так же, как твой друг?

Кровь стекает ей в балетки.

– Я… его убили из-за бумаг?

– Я не знаю, но ваш вопрос можно истолковать как признание.

- Пошел ты.

Он легко протягивает руку и позволяет своему пеплу упасть в открытое окно позади него — в этом движении есть грация хореографии.

– Я понял. (Скрещивает руки на