Кабул – Кавказ - Виталий Леонидович Волков

пока Морфей не разомкнул наконец своих стальных объятий и не подался искать счастья в другие жилища, то ли недовольно, то ли, наоборот, поощрительно бормоча под нос слова об упорстве некоторых женщин, которым из века в век не надоедает будить хмельных от вина и крови мужей. Сон ушел, казалось, навсегда, и в образовавшейся тихой лагуне времени некуда уже было деться от мыслей о собственной жизни, пока все же куда больше похожей на существование, нежели на бытие. Глядя то на подругу, то в высокий ночной потолок, он подводил баланс. А может быть, уже и итог?

К его несомненным достижениям относилось лишь отсутствие видимых недостатков. Не предавал, редко врал, не делал подлостей ближним. Писал честно – тут уж, как ни старался, иначе не получалось. И в миру – чревоугодию предавался умеренно, а прелюбодействовать вроде и не приходилось. Что еще? Дерево посадил. Даже два. В пятом, что ли, классе… Да, почитал родителей. Не по-старозаветному, конечно, но хотя бы так, по-европейски. Все не так плохо, европейский стандарт плюс российская тяга к метафизическому смыслу жизни.

И вот, положим, он так умрет! Тоска-а-а… Тос-ка.

То не человек пожил, то записная книжка закрылась. Телефоны, встречи, женщины, пара записок на отрывных листах, пара мыслей.

День догорел, как белая страница,

Немного дыма и немного пепла.

Балашову среди ночи страстно захотелось взять и вырасти, увеличиться от пигмея до Человека. От тесноты собственной оболочки и от бесплотности усилия стало ломить в затылке и в висках.

– Ты что встрепенулся? А, спутник мой и века? – не открывая глаз, спросила Маша. – Ты полежи тихонько, я сейчас отдохну минутку и тебя успокою…

Балашов затаился, чтобы только не пробудить Машу. Он принялся выпрашивать у неба возможность хоть еще немного побыть с самим собой. Маша могла вот-вот нарушить рождающееся понимание необходимого Игорю механизма – механизма роста из самого себя. Предстояло сделать. Что-то сделать. Нельзя расти, развиваться в мыслях. Молоток, гвоздь. По шляпку вогнать. Только не лежать. «Поступок или цепь поступков, закрепляющих новое состояние сознания и бытия», – сложилась мироновским голосом цепочка. Материя фиксирует сознание, закрепляет состояние бытия. Иначе – шаг на месте. Записная книжка.

Балашов тихо, как можно тише выбрался из постели.

– Ты куда? – бдительно спросила Маша.

– Туда, – намекнул Балашов и улизнул в кухню. Там он, как был, босиком, голый, сел за стол и принялся писать. Он писал сценарий и одновременно обращался к Уте – ни слова о Картье, ни слова о «Сенчури», а только о террористах. Он вспомнил все, что слышал о легализации паспортов, о путях, ведущих боевиков с Востока в Европу, он забивал гвоздь по шляпку, методом Андрея Андреича, сбивал эту реальность из мироновских гипотез, Машиных рассказов, своих фантазий. «Мысль, изреченная сегодня, неминуемо становится материей завтра. Мир рождается в голове, и голова прорастает из вчерашнего в завтрашнее». Балашов в возбуждении торопился, совершая свой собственный маленький подвиг: он с радостью подставлял себя воинам Назари, но ни словом не выдал Картье! Он был счастлив, горд своим выбором, своим освобождением от Миронова и одновременным исполнением его воли. Если ему удастся убедить Уту, шум будет обеспечен, а, значит, в ответ последует движение в стане противника.

Когда Маша призвала его к себе, он вместо своего тела принес ей записи. И убедил прочесть, проявил настойчивость и даже упрямство.

– Ты сошел с ума, – пожурила Игоря Маша. – В каком сне ты увидел этот кошмар?

Правила Андрея Андреича не убедили ее вовсе.

– Балашочек, Игоречек, да ты же лох! Еще больший, чем я думала. Почему? О-объясняю. Только не дуйся сразу. Хотя бы потому, что из тех же правил следует их субъективность: то, что прямой путь для твоего «чеченца», для тебя самый что ни на есть окольный. Это же дважды два. Да потому что ты – следующее звено. Ну хорошо, объясняю дальше: а вдруг Картье, Логинов, афганец этот новый, в которого я не верю, – вдруг это все твой Миронов и создает? Да для дезы, дурачок ты, для тебя, для меня, для Уты. Для того же Володьки, которому дойчмарки нужны. Для немцев. А что? То, что для Миронова факт, для тебя лишь опосредованная им информация. Понимаешь теперь? Ну что ты бычишься, ты пойми – твоя свобода не должна зависеть от его свободы, а ты все в его бассейне барахтаешься, отбиваешься. Ты тогда лучше уж ко мне иди. Правда. Иди.

Но Игорь упорствовал. Он все равно желал встретиться с Утой.

– Да хорош твой сценарий. Хорош. И эту штучку про чиновника из МИДа мы подробненько распишем. Только Уте для передачи факты нужны. Хоть жареные, хоть какие, но факты. Это ж тебе не НТВ! Вот скажи своему «чеченцу» – пусть даст факт, хоть по Ингушетии, хоть по МИДу, и тогда я сама вот прямо сейчас поднимусь и побегу за подругой моей любимой. Да, прямо сейчас, среди ночи, и прямо так. Нагая. А что, для фильма нашего красивый выйдет кадр…

«Красивый кадр», – согласился Игорь. Тут ему и позвонил Логинов.

Несмотря на уговоры Балашова, Володя решил Миронову до встречи с мифическим этим Ревазом не звонить. Ни Миронову, ни Кошкину.

– Выкуп им нужен. Обычный заход, ищут доступного посредника. Самим-то на Запад выйти – мышца слаба. Так что я тебя уведомляю, а дальше пока не передавай транзитом. Обождем, что скажет мне этот клоун, который даже на свое имя условного рефлекса пока не выработал. – Логинов держался молодцом.

– Он сказал, где Мария, что с ней?

– Нет. По трубке – ни слова. Видно, все они Дашковой обчитались, профессиональной грамоте обучены.

– Я буду в десять.

– Будешь?

– Буду.

– Ну, знатно, – Логинов не возражал, – только ты не иди к «Кунсткамере», а ходи себе у ГУМа. Наблюдай, только не вмешивайся. Что бы ни случилось.

– Что за кунсткамера? – не понял Балашов, но Логинов не стал объяснять.

– Ты будь это, осторожен…

– Ладно, буду. Я всегда буду. Но если что – тогда уж к твоим подпольщикам. Тогда деться некуда.

Игорь хотел рассказать Логинову о последнем разговоре с Мироновым, о новом объяснении истории с Картье, но не стал. Вспомнил Машину иронию, испугался разрушить ту уверенную силу, что звучала в голосе приятеля. Наконец его самого тянуло на Красную площадь, вбить этот второй и главный, вовремя подвернувшийся гвоздь.

Маше он ничего по сути не сказал, только обмолвился, что у Логинова от одиночества бессонница и что должен поутру помочь ему в одном важном деле. Несмотря