Лес заблудших душ - Дин Кунц

— Белден Бид.

Озадаченно она говорит:

— Belt and bead? Ремень и бусина?

Его руки соскользнули с подлокотников на бёдра и теперь сжаты там в кулаки так, что костяшки побелели.

— Мне понадобилось время, чтобы понять, что, должно быть, произошло, и ещё больше времени, чтобы найти этому доказательства, но я знаю то, что знаю, и вы знаете то, что знаю я, и у вас нет ни единого шанса уйти от последствий.

Он смотрит туда, на луг, на то место, которое по значимости уступает только тому, где похоронен дядя Огден.

— Работёнка была бы не из лёгких, не будь у вас того экскаватора-погрузчика.

— Ремень и бусина, — повторяет она скорее для себя, чем для него, будто пытаясь осмыслить эти три слова.

Дикон встаёт, разжимает кулаки и вытирает ладонь о рубашку — но тут же понимает, что пятно пота выдаст его тревогу. Он не так уж уверен в себе, как хочет казаться.

— Белден Бид был моим кузеном, — говорит он ровным голосом, будто нарочно выдавливая из него всякое чувство, возможно в возмещение потной ладони и чтобы убедить её, что он пришёл по делу и добьётся своего. — Мы с Белденом родились в один месяц, в один год. Росли вместе, были друг другу лучшими друзьями. Я стал служителем закона, а он стал тем, кем стал, но мы не отдалились друг от друга. По-своему мы остались близки. Я прикрывал Белдена, а он, когда мог, облегчал мне жизнь.

Дикон пересекает веранду, спускается по ступенькам во двор, поворачивается и смотрит на неё снизу вверх, туда, где она стоит у перил.

— Я хочу того, чего хочу, и хочу, чтобы между нами всё прошло гладко, как стекло. Сегодня я приехал, чтобы вы знали, чем всё обернётся. Обдумайте своё положение, пока не поймёте до конца, что для вас есть только один путь. Я дам вам время. Сегодня я был резковат. Когда мы договоримся об условиях нашей сделки, я таким не буду. Вы увидите, что я вполне уживчив. Со мной вы будете довольны — а если нет, то только потому, что сами не захотите.

Он подходит к Trans Am, открывает дверцу, снимает ковбойскую шляпу и, крутанув, швыряет её на пассажирское сиденье.

Прежде чем Дикон садится в машину, Вида спрашивает:

— Чего вы от меня хотите?

— Посмотрите на себя в зеркало. У вас есть то, что мне нужно, а вам нужно то, что могу дать я — теперь, когда вы уже почти год одна.

— Скажите прямо: чего вы хотите?

— Покорности, — отвечает он.

Она смотрит, как он уезжает, пока Trans Am не скрывается из виду, пока не оседает поднятая им пыль и воздух снова не становится прозрачным.

12

Далёкие крики

Остаток вторника Вида проводит в мастерской, где галтовочно-полировальная машина продолжает доводить сапфиры; время от времени она проверяет, как идёт дело.

Крупный хризоберилл ещё груб и требует обивки — лёгких ударов, чтобы отбить хрупкие участки. Сделав это, она переходит к обрезному станку. Шестидюймовый круглый диск, охлаждаемый проточной водой, вращается со скоростью четыре тысячи поверхностных футов в минуту. Для пальцев опасность здесь даже больше, чем для глаз, — камень она держит в руке, — хотя на глаза надевает сварочный щиток. Начать нужно с того, чтобы сделать у хризоберилла плоское основание, потому что эффект кошачьего глаза лучше всего достигается, когда камню придают форму кабошона. Работа требует предельного внимания и большого терпения, и она занята ею довольно долго. В её нынешних обстоятельствах это занятие — благословение, потому что требует такой сосредоточенности, что встреча с помощником шерифа Диконом отступает так далеко на задний план, словно произошла много лет назад и была лишь одним из давних неприятных воспоминаний.

Когда у камня грубо выведено плоское основание, наступает очередь шлифовки: сперва грубым карбидом кремния, затем более тонкими абразивами. После шлифовки будет ошкуривание. Когда и оно завершится, нижнюю часть кабошона ждёт предварительная полировка, прежде чем она займётся формой остального камня. Возможно, к позднему вечеру пятницы она закончит всю работу.

Когда плоский срез готов, она решает, что на сегодня сделано достаточно. Выключает свет и идёт на кухню готовить ужин — феттучини с маслом и горошком, присыпанные пармезаном. Больше всего ей нравятся изумительные Morchella conica, нарезанные и сырыми уложенные поверх пасты.

Прежде чем заняться ужином, она поднимает плиссированную штору, снимает москитную сетку и распахивает окно возле задней двери. Небо так красно, что бледная трава на лугу кажется охваченной огнём, а лес — чёрным, как уголь.

Возможно, где-то очень далеко она слышит их зов, хотя, может быть, это лишь игра воображения. Они воют, чтобы предостеречь чужаков от охоты на их территории, чтобы созвать стаю после охоты, чтобы оплакать потерю одного из своих, а ещё по другим причинам, и каждый их крик отличается особым характером. Порой они воют просто от радости быть вместе, и, хотя это сладостный звук, людей, не умеющих различать один их зов от другого, он всё равно пробирает холодом. Когда-то волков в этих местах истребили; теперь у них снова есть здесь дом, хотя живётся им трудно и числом их мало. Их голоса для Виды — особая музыка, и она их не боится. На людей они не нападают. Убивают только ради пищи. Они не убивают ради удовольствия, чтобы потом оставить добычу гнить. Они никогда не убивают себе подобных. Вида слушает, а тёплый ветерок, напитанный запахами поля и леса, приносит ей звуки птиц, устраивающихся на ночлег, и жаб, пробуждающихся навстречу близящейся луне. Если волчьи крики ей не почудились, теперь они уже стихли.

13

Жизнь проходит, как тень

Одиннадцатью месяцами ранее, в субботний день конца июня, когда погибает Хосе Ночелобо, небо серо до предела насыщенности и висит так низко, что вершины западных гор, кажется, уходят в облака бесконечно, словно прокладывая путь между этим миром и тайной следующего.

Городок Кеттлтон перекатывается по предгорьям и сползает вниз по их склонам, создавая иллюзию медленного, но непрерывного движения, хотя на самом деле это сообщество, живущее по инерции и мало изменившееся за десятилетия. Его здания время от времени подновляют и находят им новое назначение, но сносят и заменяют редко.

Население — двенадцать тысяч, и эта цифра почти не меняется. Большинство подающих надежды молодых людей уезжают после школы и