Лес заблудших душ - Дин Кунц

взглядом с хищником, который схватил её на лугу, когда Вида собирала грибы.

— Для патрульной машины у вас очень необычный автомобиль, — говорит она.

— Моя личная машина. Я помощник шерифа, но приехал не как помощник шерифа.

— Форма говорит об обратном.

— Я только что со смены. Переодеться не успел.

— Кроме формы, у вас найдётся какое-нибудь удостоверение?

Он поднимается на одну ступеньку, раскрывает бумажник с удостоверением и протягивает его ей. Насколько она может судить, документ настоящий, с фотографией. Настоящий и лёгкий запах марихуаны.

— О чём речь? — спрашивает она.

— Лучше бы нам присесть ненадолго и поговорить.

— Насколько я помню, разговаривая с представителем закона, я имею право на присутствие адвоката.

— Как я уже сказал, мэм, я здесь не в этом качестве. И предпочёл бы, чтобы так и было.

— Предпочли бы. И всё же представились вы именно так.

Он легко обижается на её настороженный ответ на его неформальную, но вполне ощутимую демонстрацию власти, однако профессиональной выдержки у него хватает, чтобы проглотить раздражение.

— Простите, если я не с того начал.

Ей нужно выслушать его и понять его игру не меньше, чем ему — высказать всё, зачем он приехал, поэтому она отступает от ступенек.

Хотя её любимого дяди уже десять лет нет в живых, на веранде по-прежнему стоят два кресла-качалки, а между ними — маленький столик.

Дикон — всего лишь второй человек за целое десятилетие, который садится в кресло Огдена. Это скорее вторжение, чем осквернение, но Вида замечает, что стискивает зубы.

Почти минуту они сидят молча, глядя на луг, где над самыми травинками беспрестанно вьются мошки. От дяди Вида научилась пользоваться молчанием как инструментом: оно побуждает других обдумать только что сказанное или даёт им шанс взять назад ошибку, которую не следовало облекать в слова. Помощник шерифа, напротив, использует молчание так, будто это тиски, которыми можно вогнать собеседника в состояние дискомфорта.

Когда с Видой это не срабатывает, первым заговаривает Дикон.

— Сколько акров в этом вашем ранчо?

— Никогда не думала об этом месте как о «ранчо». Это было убежище моего дяди, а теперь — моё.

— Восемьдесят акров.

— Если вы знали, зачем спрашивали?

— Почти со всех сторон участок окружён федеральной землёй. Место одинокое, как ни посмотри.

— Не одинокое, — поправляет она. — Мирное.

— Люди удивляются, зачем такой молодой женщине, как вы, прятаться здесь от всех.

— Разве я прячусь? От вас, как видите, не спряталась. И что это за люди такие, которым приходят в голову подобные мысли?

— Жители городка.

— До городка двадцать миль. Я бываю там раз в месяц. И что же, они прямо одержимы мною? До чего ж они, должно быть, изголодались по сплетням.

Откинувшись в кресле, Вида начинает медленно покачиваться, но Дикон сидит прямо и неподвижно.

— Они понимают, почему мужчина вроде него, вроде Огдена, жил так, как жил. Но вы...

— Мужчина вроде него? — перебивает она. — И что именно, по их мнению, они в нём понимали?

Теперь она смотрит прямо на Дикона, и он это чувствует. Он переводит взгляд с луга на неё.

— Корея. Война. Он вернулся другим — весь на нервах, нелюдимый.

— Мой дядя был добрым, общительным и куда более компанейским, чем большинство людей. Он не страдал посттравматическим стрессовым расстройством.

— Если вы так говорите. Рад это слышать.

— Мой дядя ещё и дураков не терпел. По его мнению, их в мире слишком много — и все они будто одержимы желанием сделать других такими же несчастными, как сами. Слишком много — и с каждым годом всё больше.

Помощник шерифа пытается примирительно смягчить тон.

— Не забывайте, кем я работаю. Я это знаю слишком хорошо.

— Если вы так говорите, — отвечает она. — Рада это слышать. Своей службой мой дядя заслужил право на мир и счастье. И нашёл их здесь. Вот и всё.

Теперь молчание Дикона, похоже, служит уже иной цели, словно он мысленно ищет новый подход, который смягчил бы нанесённую ей обиду и уменьшил неприязнь, которую он сам же на себя навлёк.

На это он не способен и потому прибегает к властному тону и скрытой угрозе.

— Мы оба знаем, зачем я сюда приехал.

Она улыбается, потому что меньше всего на свете он ожидает от неё улыбки.

— Если вы не по официальному делу, можно мне называть вас Нэш? Хорошо. Нэш, вы, похоже, принимаете меня то ли за телепатку, то ли за преступного гения с выдающимся даром обмана. Я рада, что вы знаете, зачем приехали, но я и правда ничего не понимаю.

Ещё мгновение назад он безуспешно искал способ её умиротворить. Теперь же на её улыбку и на уступку, которую она сделала, перейдя на его имя, он реагирует извращённо. Его бог — власть, и у него не хватает ни великодушия, ни внутренней свободы, чтобы построить отношения приятнее тех, что он сам же задал, приехав на грохочущем, форсированном Pontiac Trans Am и заявив, что ему нужно с ней поговорить. Прежде холодновато-официальный, теперь он говорит ледяным тоном, снова повторяя:

— Мы оба знаем, зачем я сюда приехал.

Будто тупое повторение превращает его слова в догмат Церкви Нэша, который нельзя подвергать сомнению.

Вида ждёт, не говоря ни слова.

Она ждала годами, пока в её жизнь не вошёл Хосе Ночелобо и не стал её любовью, её возлюбленным; ждала, не зная ни его имени, ни того, как он будет выглядеть, но терпеливо жила дальше, уверенная, что невинным и раскаявшимся достаётся счастье — обещание, вплетённое в основу и уток этого сотканного мира. Почти год назад, когда Хосе у неё отняли после всего лишь десяти месяцев, проведённых вместе, её горе было безмерным, но не сломило её. Надежда — броня против отчаяния, а терпение, как учил её дядя, — та полировка, которая не даёт этой броне тускнеть. Нам не дано знать окончательное «почему» чего бы то ни было, но, если приучить себя читать сложный узор ткани, которую ткёт время, увидишь в ней рисунок, способный и утешить, и вдохновить.

И потому после смерти Хосе Ночелобо Вида терпеливо ждёт всего доброго, что обещано ей впереди, — так же, как теперь ждёт в кресле-качалке, пока помощник шерифа Дикон скажет что-нибудь ещё.

Устремив на неё взгляд, который должен был бы ударить, но ударяет