Лес заблудших душ - Дин Кунц

и готовностью к делу. День сегодня как нельзя лучше подходит для предварительной оценки самоцветов и для поисков даров поля и леса. Летом это будут ежевика, дикая земляника и многие разновидности грибов. Сейчас, весной, ей остаётся только грибная охота.

После завтрака она проводит час в мастерской, рассматривая в лупу самоцветы, найденные накануне. Из восемнадцати сапфиров пятнадцать — зелёных или жёлтых оттенков, настолько мелкие, что почти не поддаются огранке или вовсе её не допускают. Лучше всего использовать их для украшения декоративных вещей или для недорогих многорядных ожерелий, называемых ривьерами; у неё есть клиент, который покупает такие камни фунтами. Оставшиеся три — синие и многообещающие, но перед огранкой требуют изучения.

Когда она складывает все сапфиры в галтовочно-полировальную машину, приятную тишину комнаты сменяют столь же успокаивающие гул, плеск и приглушённое постукивание маленького аппарата.

Помимо крупного камня цвета сливочной ириски, есть ещё три хризоберилла поменьше — их можно было бы назвать канареечно-жёлтыми. В необработанном виде ничто в них не обещает ни ориентированных включений, которые дали бы эффект кошачьего глаза, ни наклонных волокон, создающих астеризм и превращающих камень в особенно ценный звёздчатый кабошон. Она откладывает их для дальнейшего изучения.

Когда она отправляется на грибную охоту, то берёт с собой баллончик со спреем от медведей в поясной кобуре, хотя медведя не ждёт.

Оружия она не носит никогда, потому что в этом мире нет ничего, во что она могла бы вообразить себя стреляющей. У её дяди были винтовка, дробовик и пистолет. Он настоял, чтобы она научилась обращаться со всем этим оружием, и из уважения к нему она прошла обучение. После его смерти они лежат в защёлкнутых чехлах на высокой полке над запасами еды в подвале. Она достаёт их оттуда лишь изредка — и всегда потому, что они пробуждают добрые воспоминания об Огдене.

Она даже не пытается обозреть восточный лес, где до сих пор скрывался наблюдатель. Пока он сам не покажется, её интерес к нему по большей части исчерпан.

Она пересекает луг, подходит к северной кромке леса и входит под деревья. Низкое бруу-у-у сизых голубей сменяется гудящим свистом крыльев, когда стайки, вспугнутые её приближением, взмывают в воздух и без малейшего усилия проскальзывают сквозь лабиринт сучьев и ветвей, сквозь наслоения тени и вторжения солнечного света.

Травянистая поляна, которую она ищет, находится в полумиле от дома и меньше её собственного луга, но сокровище, за которым она пришла, ближе к дому не найти. Morchella conica обычны весной и относятся к числу самых вкусных грибов. В сезон она приходит сюда каждые несколько дней, чтобы собирать лучшие экземпляры, созревающие с поразительной быстротой. Лучше всего они, когда ещё не выросли окончательно.

У этих грибов высокие светло-коричневые шляпки с пересекающимися продольными и поперечными рёбрами. Она срезает их у основания ножки и складывает в коричневые бумажные пакеты, которые покупает для этой цели коробками; летом и в начале осени придёт пора собирать и другие съедобные грибы.

В 1953 году, через год после того, как Огден вернулся с Корейской войны, друг-индеец, шайенн, среди прочего научил его разбираться в грибах и собирать их с благодарностью к Природе. Сам этот друг — по собственному убеждению, а не по какому-либо племенному обычаю, — не хотел нарушать землю, отнимая у неё драгоценности, но именно он привёл Огдена к россыпному прииску и тем самым подарил ему будущее.

Пока Вида работает, высоко над ней по кругу скользит ястреб. Внезапно он камнем падает на поляну, ярдах в десяти от неё. Добыча — возможно, полевая мышь — живёт ещё ровно столько, чтобы жалобно пискнуть, когда хищник отрывает её от земли; умирает она уже в воздухе. Как и Вида, ястреб вышел на охоту, и хотя мышь ей жаль, она не предъявляет птице никаких обвинений.

Вернувшись домой с тремя полными пакетами, она очищает сморчки и часть откладывает к ужину. Остальные погружает в особый уксус с тонким травяным букетом; потом закупоривает их в трёх стеклянных банках, которые будут храниться в подвале.

После лёгкого обеда — салата и куриной грудки — когда она убирает вымытую посуду и приборы, до неё доносится звук подъезжающей машины. Гости бывают здесь редко; в последнее время она не приглашает никого.

Что бы сейчас ни произошло, внезапного насилия не будет. Если бы таково было намерение наблюдателя, он не стал бы три дня подряд следить за ней, прежде чем перейти к делу.

11

Он не ведает, кто она

Когда Вида выходит на переднюю веранду, старый Pontiac Trans Am — конца 1980-х — останавливается, взметнув за собой густой шлейф пыли, который тут же начинает оседать. Тяжёлая пульсация работающего вхолостую двигателя смолкает, и наступившая вслед за этим тишина, хотя и всего лишь та же самая тишина, что была прежде, кажется уже почти похоронной. Водитель выходит из машины и закрывает дверцу. Выбравшись наружу, он держит в руке ковбойскую шляпу, но, прежде чем подойти, делает паузу, чтобы водрузить её на голову точно так, как ему нужно.

Вида видела бессчётное множество таких шляп, но не может сказать, Stetson это, Resistol или изделие какой-нибудь менее известной фирмы, потому что подобные вещи её не интересуют. Судя по той точности, с какой её гость надевает шляпу и поправляет её, а также по тому, как он держится — с едва заметной развязной самоуверенностью, — Вида решает, что перед ней человек тщеславный и расчётливый, возможно нарцисс.

Будь она игроком, поставила бы сто долларов против десяти центов, что это и есть тот самый наблюдатель в лесу, который наконец-то вышел из тени, чтобы привести в действие план, на разработку которого потратил столько времени.

Лет тридцати с чем-то, высокий, сухощавый, но мускулистый, он в коричневых кожаных сапогах, хорошо сидящих хаки и светло-коричневой рубашке. Нашивка ведомства на правом рукаве и значок с именной планкой там, где в ином случае был бы нагрудный карман, Виду не удивляют. Её вообще мало что удивляет.

Он останавливается у подножия ступенек веранды.

— Мэм, я помощник шерифа округа, Нэш Дикон. Мне нужно с вами поговорить.

Он не красив и не уродлив — просто настолько неприметен, что опознала бы его при любых обстоятельствах разве что мать, да ещё, может быть, жена, если она у него есть. Ничего запоминающегося в нём нет, кроме тёмно-карих глаз, в которых Вида видит хищную алчность, сродни той, что, быть может, увидела полевая мышь, если успела встретиться