Лес заблудших душ - Дин Кунц

Тротта, где снаряжение Фрэнка приготовил его сын, Фарнам, накачанный чем-то даже в этот час. В знак недовольства тем, что ему пришлось пошевелиться, Фарнам то и дело высовывал татуированный язык. На вид ему было лет двадцать, он был худ, как жердь, зубы жёлтые, глаза налитые кровью; он поднял одну бровь, оторвавшись от дивана, заваленного выпусками журнала Heavy Metal, и был в футболке с надписью «ЖЕРЕБЕЦ» жирными буквами.

После трейлера Тротта Реджис заехал к дому Галена Вектора, где походную одежду криминального босса приготовила для выдачи Кэнди Сасс, прежде известная как Берта Гассман. В восемнадцать лет она уехала из Кеттлтона, чтобы стать порнозвездой, а после напряжённой семилетней карьеры, закончившейся тяжёлой аллергией на пенициллин, вернулась домой уже как главная пассия горного мафиози. Кэнди всё ещё была очень даже ничего, несмотря на то что обслужила легионы, и прекрасно это знала. Из оружейной коллекции Вектора она выдала четыре AR-15 и шестнадцать удлинённых магазинов — достаточно огневой мощи, чтобы справиться с Видой, если вдруг окажется, что беглянка уходит в горы, чтобы укрыться там вместе с сорока членами обезумевшего ополчения.

— Рюкзак для Галена не нужен. Он своё не таскает. Остальные понесут за него припасы.

Пока Реджис складывал снаряжение и оружие в Lexus, Кэнди поигрывала одной из винтовок так, словно снималась в жаркой сцене из одной из своих эпопей. Реджис всё повторял:

— Эй, она заряжена? Вы уверены? Вы уверены, что она не заряжена?

Теперь он уже на три мили дальше по дороге, глаза жжёт от недосыпа, желудок кислит от слишком большого количества кофеиновых таблеток. Кэнди Сасс и тревогу, которую она внушила ему из-за отсутствия у него антисептического геля для рук, он уже почти забыл. А вот забыть хоть малейшую подробность о Венди, богине аниме, он не в силах.

Хотя до рассвета остаётся всего сорок минут, он мчится к участку, где, по словам Вектора, Белден Бид и Нэш Дикон погребены в своих машинах — их могилы столь же ничем не отмечены, как и гробницы фараонов в пирамидах, глубоко занесённых подвижными песками Египта.

Слепленный системой Монтессори, подготовленный Пенси и доведённый до блеска в Гарварде, Реджис не должен был бы обладать ни малейшей способностью к суеверию. Он должен быть столь же свободен от страха перед высшими силами и призрачными присутствиями, сколь мало волнуют его чёрные кошки и разбитые зеркала. Но он не может отделаться от чувства, что космическая справедливость уже надвигается на него, на них всех, кто проталкивает проект, чтобы перекачать его средства себе в карманы; что растление его сердца известно; что времени на покаяние остаётся всё меньше.

Его ещё сильнее тревожит, когда в памяти всплывает тревожное шайеннское слово — Махео. Он натыкался на него несколько раз, пока много читал об округе Кеттлтон и его истории, прежде чем приехать в эту задницу мира. Шайенны, народ глубоко духовный, верят в верховное существо, Махео, «Мудрого в вышине».

Они также верят и в другого бога, того, что живёт в земле. Реджис не может вспомнить имя бога, который обитает у людей под ногами. Эта провальная память внезапно кажется ему значительной. Подземный бог наверняка природы более тёмной, чем Махео, и куда охотнее взыщет за преступления против Земли. И если ты даже имени своего врага не знаешь, как надеяться понять, когда он явится за тобой?

Сбавляя скорость перед поворотом на подъездную дорогу к дому Виды, Реджис вслух говорит:

— Это глупо, просто бред. Что со мной такое?

И сам же отвечает на свой вопрос:

— Ты устал. Вот и всё. Ты вымотан.

Объяснение не вполне его удовлетворяет, и он говорит:

— Чёрта с два. Тут всё гораздо хуже. Всё разваливается. Поднимаются силы, которых вообще не должно существовать.

Сворачивая на грунтовую дорогу, он резко одёргивает себя:

— Перестань разговаривать сам с собой, чёрт побери. Ты меня пугаешь.

И потому больше не произносит ни слова, пока впереди не возникает каменный дом, омытый звёздным светом: луна уже опустилась за высоченные пики западных гор.

51

Что было и что может быть

В этом глубочайшем сне прошлое и будущее едины с настоящим, и доступно всё время целиком. Вида сидит в кресле-качалке. Ей десять лет. Ночь темна и глубока, хотя луна вчетверо больше, чем была когда-либо прежде, и тускла, как потускневшее серебро. Хосе Ночелобо стоит во дворе с другим мужчиной; они повернулись к ней спиной и смотрят на небесное явление. Как ни странен этот миг, Вида всё же чувствует себя в безопасности, в покое. Но тут в другом кресле-качалке появляется провидица в белом балахоне и жёлтых кроссовках, и настроение резко меняется, когда она говорит:

— Отдай мне то, что ценишь больше всего, и я, возможно, скажу тебе твоё будущее.

— Прежде это было то, что я ценила меньше всего, — говорит Вида.

Провидица пожимает плечами.

— Всё стало дороже, чем прежде.

Вдали поднимается низкий гул, словно приближается какая-то машина с мощным, но приглушённым мотором.

Вида в одно мгновение взрослеет на восемнадцать лет.

— Я не могу отдать то, что ценю больше всего. Это не моё, чтобы этим распоряжаться, и я бы никогда это не продала.

— Именно такого ответа я и ждала, — говорит провидица. — Перед тобой стоят твоё прошлое и твоё будущее, под луной. Не будь настолько глупа, чтобы цепляться за то, что было, вместо того чтобы принять то, что может быть.

Шум мотора, всё ещё приглушённый, уже ближе — низкий и зловещий звук, который, кажется, скорее чувствуешь, чем слышишь.

— Что это? — Вида поднимается с кресла. — Что приближается?

— Смерть, — говорит провидица. — Когда услышишь её не во сне, двигайся быстро. Сделай то, что и должна сделать женщина, бегущая с волками.

Провидица испаряется, и один из столбов крыльца исчезает, и секция перил с балясинами пропадает, пока Вида идёт к ступеням, которые растворяются позади неё, когда она спускается во двор. Огромная луна отступает, и по мере того как она уменьшается, Хосе поворачивается к ней, но исчезает прежде, чем их взгляды успевают встретиться. Под убывающей луной всё вокруг стремительно темнеет, и, когда она обходит незнакомца, чтобы увидеть, кто он такой, он прикрывает лицо рукой. Из щели между пальцами на неё смотрит глаз, окаймлённый изморозью лунного света. Луна, луг и человек обращаются в дым, и дым в одно мгновение иссыхает без следа, и во