Ловушка для Крика - Саша Хеллмейстер

было не всегда, но вскоре жертвы поняли, что помогать бесполезно – всё равно никто не выживал. Но эта, кажется, так не думала. Отбросив ненужный камень в сторону, она подтащила ко мне большую ветку и попыталась разомкнуть капкан ею, словно рычагом. Всё это время свист в тумане не прекращался. Он был то тише, то громче. То ближе, то дальше. Я уже могла разобрать даже песню, которую насвистывал Палач: «Мистер Песочник», старая вещь из шестидесятых. Затем, когда капкан едва-едва поддался, Палач, верно, заметил это и выступил нам навстречу.

Взгляд его был почти ласков, и он поглядел на нас обеих, как смотрит коллекционер на бабочек, которых не терпится накрыть сачком и отравить формалином. Мы замерли, будто перед нами действительно был крупный хищник, способный броситься в любую секунду.

И мы не ошиблись.

Он ринулся к нам, но девушку лишь схватил за отворот куртки и швырнул в сторону, так небрежно, точно она совсем ничего не весила. Палка выпала из её рук. Беглянка ударилась боком о выступавший из земли древесный корень и изогнулась от боли. Палач не тронул её, но встал передо мной так, словно преграждал ей путь или загораживал меня. Бросив на неё злой взгляд, сказал:

– Не мешай мне здесь. Уходи.

– Даже не собираюсь! – ответила она. – Ты очень смело обходишь меня третьей дорогой, если встречаемся один на один!

– Убирайся отсюда.

Он отвернулся от неё и опустился передо мной на корточки. Лицо, озарённое холодной улыбкой, обрамляли грязные, повисшие сосульками волосы. Он протянул ко мне руку, нерешительно коснулся головы. Я мотнула ею и отползла назад в сухой листве. Короткая цепь не давала мне сделать лишнего движения. Палач хмыкнул:

– Не боишься меня, крошка?

Глаза у него были безжизненные, как два тёмных камня с потускневшими гранями. Сжавшись и пытаясь безуспешно высвободить раненую ногу, я огрызнулась, не желая показывать, что на самом деле он вгонял меня в ужас.

Он сжал челюсти, выдавил скупую улыбку, спрятавшуюся в уголках губ. Искоса взглянул себе под ноги. Не стоило мне этого говорить. Не стоило злить его.

– Пошёл к чёрту!

– Жаль, – обронил он. – Жаль, что ты так груба. Я хотел покончить с тобой быстро, но теперь думаю, что нам стоит познакомиться получше… а вот это очень неразумно, очень!

Он присел возле меня так близко, что я совсем не видела, что происходило за его спиной. Но, когда он встал и прикрылся рукой от удара острым камнем, я поняла, что незнакомка пыталась вырубить его. Он перехватил её запястье и сжал с такой силой, что она застонала.

– Если я не могу тебя убить, не думай, что не покалечу, – яростно сказал он. – Или ты думаешь, что я не знаю, чего именно ты хочешь? Попасть к своему дружку туда, за Топи. Я слышал, что кричат птицы. Я слышат, что говорят вороны.

Незнакомка переменилась в лице, побелела. Мельком с сожалением посмотрев на меня, она перевела взгляд на Палача, а затем едва выдавила:

– Ты ублюдок.

– Я ублюдок, который обо всём догадался, – спокойно заметил Палач. – А теперь уходи, пока цела. И запомни, что кости в этом мире заживают ничем не быстрее обычного. Разве что бегать по лесу со сломанной рукой – сомнительное удовольствие, и ты ещё будешь умолять, чтобы я убил тебя и ты возродилась в новом, здоровом теле. Только вот я тебе такой услуги оказывать не собираюсь.

Он резко разжал пальцы, и она едва устояла на ногах. Попятившись, снова посмотрела на меня – теперь уже прямо в глаза – и горько сказала:

– Прости.

Я ничего не ответила, смерив её долгим пристальным взглядом. Было много вопросов. Почему один из самых жестоких убийц отпустил её? Почему он не может её убить? И кто тот таинственный друг, из-за которого сам Палач обходит её стороной?

Но все эти вопросы занимали меня недолго. Вернувшись ко мне, Палач весело улыбнулся, и его глаза озарило странным внутренним огнём. Ведь он действительно получал удовольствие от того, что делал.

– А теперь, крошка, – произнёс он, – я расправлюсь с тобой раньше, чем шпионы Иктоми донесут о том, что ты видела. Видела ты много того, чего не должна была бы видеть.

– Я так просто не сдамся, – предупредила я и оскалилась. – За мою жизнь тебе придётся побороться.

– Поверь, эта борьба будет недолгой, – сказал он. Улыбка его стала шире. – Надо же. Казалось бы, новенькая, сколько новых жатв мы могли бы развлекаться друг с другом, а нет – уже нужно с тобой прощаться. Но, думаю, ещё одного раза хватит, пока Она не решит расправиться с тобой. Так сказать, перерезать нить твоей жизни. Потому что все мы, крошка, за долгие годы бываем и охотниками…

Лёгким, отточенным движением он вытащил из-за пазухи плаща кожаную перчатку, а затем – острую колючую проволоку. Он медленно намотал её на ребро ладони, демонстрируя мне острое лезвие и длинные шипы, которые жаждал вогнать под кожу. И, подавшись ко мне ближе, Палач тихо закончил:

– И жертвами.

* * *

– Выходи и иди в дом к бабушке, а я пока припаркую машину. Ну? Что сидишь? Живее.

Он послушно покинул машину. В салоне царило гробовое молчание. Он взял у красивой темноволосой женщины за рулём свой рюкзак и осторожно покосился на неё.

Он кожей чувствовал, что это неправда. Она не это хочет сделать. Но у него не было выбора: хорошие дети слушаются своих родителей. Поэтому худенький, смуглый, коротко стриженный мальчонка с лицом, который он-взрослый не мог разглядеть, поплёлся к невысокому старому домику, теряющемуся в зарослях дикой розы. Стояла середина очень тёплого октября. Розы отцветали среди плотной тёмно-зелёной зелени.

Он услышал за спиной шум мотора, который улавливал с улицы каждый вечер в надежде, что мама приехала с работы пораньше, и испуганно повернул голову. Рюкзак полетел на землю. Одно долгое мгновение мальчик смотрел вслед уезжающему джипу. А затем отчаянно рванул следом за ним.

– Мама! Мама… подожди!

Его скорости явно не хватало, чтобы догнать машину. Мальчишка лет семи, высокий для своего возраста, бежал так, что в боку закололо. Он задохнулся, но сделал ещё попытку и крикнул:

– Мама! Стой!

Она не остановилась. Машина подпрыгнула на кочке и повернула за пляж, теряясь из виду за группой деревьев.

Он знал, что она не вернётся. Всем своим отчаянным сердцем чуял, что никогда больше она не придёт. Судорожно вздохнув раз и другой, словно пытаясь заплакать, он скривился. Остановившись на дороге, долго глядел машине вслед, всё ожидая,