Игра в месть - Арно Штробель

смотрел, как Йенс размазывает слёзы по щеке.

Жалости не было. Была злость — густая, давящая, как камень на груди.

— Разница принципиальная, — проговорил он, обращаясь к Йенсу. Голос дрожал, и Франк не пытался это скрыть. — Неужели не понимаешь? Ты всю жизнь держал нас в неведении.

Мы не знали, что стало с Фестусом. Может, он лежал раненый и умирал в муках — потому что мы сбежали и не вызвали помощь. Мы гадали годами. Десятилетиями. Какого дьявола ты молчал? Почему не сказал, что он мёртв? Что твой отец избавился от тела?

— Потому что боялся. И потом — что бы изменилось? Мёртв — это и есть самое страшное.

— Зато мы бы знали наверняка. Могли бы когда-нибудь поставить точку. Перестать просыпаться в холодном поту. Ты обязан был сказать.

— Но я боялся…

— Да. Боялся, — процедил Торстен. Каждое слово — как плевок. — Как всегда. Всю жизнь. Трус.

Он вскинул голову и заорал в потолок:

— Дай ему паршивое очко, психопат! Посмотрим, надолго ли!

Потом повернулся к Йенсу и произнёс тихо — страшнее любого крика:

— Вот теперь тебе стоит бояться по-настоящему. Для этого есть все основания.

Пауза.

— А теперь пошёл вон.

https://nnmclub.to

 

ГЛАВА 21

23:16

 

Йенс уставился на Торстена. Перевёл взгляд на Франка. На Мануэлу. Снова на Торстена.

— Что это значит? С чего мне валить? Не тебе решать. Что скажете вы? Франк? Мануэла? Я могу остаться? Вы не можете просто так меня вышвырнуть.

Слова Йенса огибали Франка, как вода огибает камень. Что-то внутри надломилось за последние минуты, и на месте слома выступил холод. Не тот, что сочился из бетонных стен объекта, — другой, глубинный, не имеющий отношения к температуре.

Почти тридцать лет он жил в неизвестности. Провалился ли Фестус вместе с крышей во время испытания на смелость — или нет. Погиб — или выжил. Несколько суток пожарные, техническая служба и полиция прочёсывали территорию. Сотня людей обшаривала каждый сантиметр. Поисковые собаки рыскали среди руин.

Безрезультатно.

Фестус мог лежать где-то внизу, в шахтном стволе, до которого никто не добрался. Но с тем же успехом он мог сбежать — от стыда, что струсил, что даже не попытался.

Далеко ли он ушёл бы? Тринадцатилетний мальчишка с разумом пятилетки?

Год за годом Франк прокручивал возможные сценарии — наяву и во сне. И всё это время не подозревал о том, что Йенс знал с самого начала.

Фестус мёртв.

Одного звонка хватило бы. Одного-единственного — чтобы избавить их от тридцати лет неведения. Да, правда оказалась чудовищной: Фестус погиб, пытаясь пройти их идиотское испытание. Но с правдой можно жить. С пустотой — нельзя.

Франк не мог простить. Не хотел. Не после того, что молчание Йенса сделало с ними со всеми. Тем более теперь, когда на кону — всё. Его жизнь. Жена. Дочь.

Хватит щадить тех, кто сам не знает пощады.

— Тебе лучше уйти, — произнёс он пустым, выскобленным голосом. И тут же повернулся к Торстену: — Где стетоскоп?

Торстен выдохнул тяжело, через нос.

— Не угомонишься, да? Ладно, Фрэнки-бой. Минуту назад я всерьёз подумывал вернуть его. Но раз выяснилось, что вы все трое меня обманули и предали, будет справедливо оставить его себе. Считай компенсацией.

— Это несправедливо, — сказала Мануэла. — Я никого не предавала. Не сознательно. Но тебя ведь это не интересует.

— Совершенно не интересует, малышка Ману.

Торстен даже не повернул головы.

— Тогда проваливай и ты, — бросил Франк.

И осёкся. Остаться вдвоём с Мануэлой, без единого работающего телефона. Закроется дверь — и наступит кромешная тьма.

— Я бы и без приглашения ушёл.

Торстен встал. Подхватил телефон и двинулся к выходу, не оглядываясь. Возле Йенса задержался.

— Удачи с очком. Заслужил. Береги его. И себя береги — здесь никому нельзя доверять.

Толкнул дверь и вышел, не закрыв за собой.

Темнота хлынула в комнату. Что-то загромыхало в углу, и тут же вспыхнул бледный прямоугольник: экран телефона Йенса. В его призрачном свечении Мануэла сидела на столе, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. Широко раскрытые глаза были прикованы к дверному проёму.

— У вас не останется света, когда я уйду, — сказал Йенс.

— Зато не останется повода для тревоги, — ответил Франк.

Две крысы проскользнули через распахнутую дверь и растворились в полумраке вдоль стены.

— Кто знает, что ты ещё выкинешь от страха…

 

— ТЫ ВЫПОЛНИЛ ЗАДАНИЕ, ИГРОК.

 

Жестяной голос обрушился из динамиков, и все трое вздрогнули.

 

— ТВОЁ ОЧКО ЖДЁТ У ВХОДА.

 

Йенс вскочил.

— Это про меня. Разбирайтесь тут сами. Я иду за очком. Я выживу.

Он перешагнул через крысу, семенившую из коридора, и обернулся.

— А вам не приходило в голову, что мы так и не выслушали Торстена?

— Уже неважно, — отрезал Франк. — Мы слышали тебя. Очко твоё.

— А если нет? — Йенс задержался в дверном проёме. — Задание требовало признаться, в чём ты сжульничал. С точки зрения этого ублюдка. Я признался. Торстен — нет. Может, дело только в этом. Подумайте.

Он шагнул в темноту коридора, и его силуэт растворился во мраке.

Тишина.

— Ему стоит поторопиться, — сказал Франк. — Торстен наверняка уже на полпути.

— Подойди ближе, — попросила Мануэла.

Глаза понемногу привыкали к темноте. Тусклая полоска света сочилась из-под двери — единственное, что ещё связывало их с внешним миром. Франк нащупал край стола, потом локоть Мануэлы. Её пальцы стиснули его ладонь.

— Думаешь, он прав? — спросила она одними губами. — Вдруг история Торстена оказалась бы страшнее — и очко досталось бы ему?

— Нет. Очко предназначалось Йенсу.

Он помолчал.

— Но меня занимает другое. Йенс предал нас тогда — теперь это известно. Однако голос сказал: двое играют нечестно. Тогда и сейчас.

Пауза повисла между ними, тяжёлая, почти осязаемая.

— Кто играет нечестно сейчас?

Мануэла не ответила. Её дыхание — мерное, тёплое — касалось его виска.

— Два очка потеряны, — прошептала она наконец, придвинувшись вплотную; голос прозвучал неожиданно отчётливо, хотя она едва шевелила губами. — А у нас ни одного. В лучшем случае выживем мы. Но дети… Твоя жена…

— Ночь не кончилась, — голос Франка стал жёстким. — Я не отдам Торстену то, что принадлежит нам.

Каждое слово он чеканил так, словно