Книга белой смерти - Чак Вендиг

отнестись. Я возвращаюсь к костру.

– Я болен, – сказал Арав.

Тут Шана обернулась.

– Что? Чем болен?

– Мазок. Мой мазок. Он показывает, что у меня… у меня «белая маска».

– Нет, этого не может… – Шана рассмеялась. В ее смехе не было веселья – это какой-то абсурд, этого не может быть. – Ты только посмотри на себя. У тебя нет… нет никакого белого налета вокруг носа и губ. Ты даже не чихаешь. Ты здоров. Арав, ты совершенно здоров!

– Нет, я определенно не здоров. Я еще не заразен, но уже болен. Мазки не ошибаются. Болезнь здесь. Внутри меня. И я… я не знаю, что мне делать.

Шана шагнула к нему.

И снова Арав отступил назад.

– Я болен! – взревел он, и голос его растрескался, словно тонкий лед под ногами. Этот звук долгими отголосками разнесся над песчаным пляжем. – Шана, я не могу рисковать. Ты не должна заболеть, особенно… о господи, особенно если ты беременна.

– Что ты собираешься делать?

– Я уезжаю.

– Ты не можешь уехать от меня.

– Я должен от тебя уехать. Я один раз чихну, кашляну – и это может стать для тебя смертным приговором. Ты понимаешь? Это убьет тебя и… – Он понизил голос. – И ребенка.

– Арав, пожалуйста! – Шана почувствовала, как у нее наворачиваются слезы. Ее голос затрещал, разрываясь по швам. – Ты должен остаться!

– Береги свой телефон. Я буду звонить. – Арав попятился от наступающей на него девушки. – Я тебя тоже люблю. Извини! Извини!

Развернувшись, он бросился бежать со всех ног к прицепу ЦКПЗ.

Отвергая все порывы, Шана не последовала за ним. Она бессильно свалилась на песок, под безучастными звездами.

* * *

Дальше движение времени стало странным. Горе накатилось болезнью, безумной лихорадкой. Шана полностью отдалась ему. Где-то в подсознании теплилось воспоминание о кратком мгновении надежды и счастья – «Несси здесь, я люблю, у меня будет ребенок». Она расплакалась. К ней подошли Марси и Мия. Они подняли ее на ноги, и Шана почувствовала, как ее прорвало: «Арав болен, а я беременна». Подруги обняли ее. Ей было одновременно тепло и холодно. Мия и Марси поддерживали ее, но в то же время она находилась в свободном падении. И тут вернулся Пит Корли.

– Он не болен! – сказал Пит, и на какое-то мгновение Шане показалось, что он имеет в виду Арава, но затем Корли добавил: – Мой парень, Лэндри. Он здоров, и он приезжает сюда, чтобы идти вместе с пастухами… постойте, что с ней?

С ней. Он имел в виду Шану. Мия и Марси шепотом рассказали ему то, что им было известно.

– Блин! – пробормотал Пит. – Твою мать, Шана, я тебе сочувствую!

Во фразу незваным гостем вторгся его ирландский акцент, и тут он сделал то, чего Шана от него никак не ожидала – она считала его самовлюбленным «нарциссом», полностью сосредоточенным на себе самом и на том, что думает о нем окружающий мир, – но Пит взял ее за руку, как это сделали Марси и Мия. Он ничего не сказал. И ни о чем не попросил.

Как-то незаметно для себя они оказались у самой кромки воды. Океан набегал на берег и откатывался назад, пробивающийся сквозь тучи лунный свет освещал кромку прибоя. Шана была признательна своим друзьям за то, как те отнеслись к ней. Они были честными. Никто не говорил ей, что все будет хорошо. Разве они могли это сказать? Это была бы ложь, откровенная и жестокая, как если б человека, стоящего прямо на пути у мчащегося грузовика, уверяли бы в том, что тот его не собьет, проедет сквозь него, не беспокойся, не беспокойся…

И тогда Пит сделал то, что у него получалось лучше всего, – спел песню.

Это была не его песня. Это был вообще не рок-н-ролл; эту песню никто из женщин не знал. Это была старинная ирландская баллада, и в ней явственно прозвучал мягкий акцент Пита.

Как приятно было гулять вдоль залитого солнцем ручьяИ слышать голубиные крики под лучом утреннего солнца.Там, где дрозд и малиновка соединяют свои сладкие голосаНа берегах реки, текущей мимо Мункойна.Теки, прекрасная река, неси свои воды,Над которыми разливается чарующее пение жаворонка.На твоих зеленых берегах буду гулять я, там, где впервые встретилТебя, прекрасная Молли, роза Мункойна.О Молли, дражайшая Молли, у меня разрывается сердцеОт мысли, что мы должны расстаться навеки.Я буду думать о тебе, Молли, пока солнце и луна светятНа берегах реки, текущей мимо Мункойна…

После чего он ушел, но женщины остались. Марси, обхватив Шану своей сильной рукой, крепко прижимая ее к себе. Мия, у нее за спиной, нежно расчесывающая ей волосы, растрепанные морским бризом.

Затем Пит вернулся, но уже не один.

Рядом с ним стоял отец Шаны. Он печально посмотрел на нее, и она бросилась к нему. И он крепко обнял ее, тогда как остальные трое растворились в темноте, оставив ее вдвоем с отцом. Она плакала у него в объятиях, готовая упасть. Он поддерживал ее, не произнося ни слова.

55

Выхода нет

ВОПРОС: Слышали прикол насчет грибов?

ОТВЕТ: Им нужно время, чтобы стать тобой[107].

Граффити на шумозащитном экране вдоль автострады И-95

7 СЕНТЯБРЯ

Ико-Лейк, штат Индиана

Левая рука Мэттью распухла. Она стала красной, цвета вареного рака. Любое движение причиняло боль – когда Мэттью шевелил рукой, задевал ею обо что-то, когда просто дул на нее. Кости были сломаны, это он знал. И они никогда не срастутся правильно, если он и дальше останется взаперти в этом бункере.

Мэттью должен был чем-либо заниматься. В противном случае он думал только об Отом и Бо. О своем сыне, который пропал без него. О своей жене, которая умерла без него.

Мэттью рассеянно повторял все то, что делал, когда только оказался здесь: носился по тесному помещению, словно голодная крыса, искал отверстия от болтов, в которые можно было бы протиснуться и спастись бегством. Как будто это было бы так просто: найти подземный проход под плакатом, потайную дверь в бетоне, забытый кем-то сотовый телефон, по которому можно позвонить и вызвать помощь… Мэттью воображал себя Ангусом Макгайвером[108], который наконечником шнурка отопрет замок своих кандалов. А может быть, он разобьет компьютер и с помощью химикатов из аккумулятора соорудит бомбу и взорвет засов – бабах! Или когда кто-нибудь спустится его проведать, он набросится на него, словно опытный убийца, обмотает цепью ему шею и будет давить туже и туже, до тех пор пока изо рта не вывалится язык и сухожилия на шее не натянутся лебедочными тросами…

Лежа на койке, Мэттью поежился. Не потому, что этот образ был гротескным, а потому, что он ему очень нравился. Он страстно желал этого. Он не убийца. Он не Макгайвер. Но он хотел им быть. И хотел убить всех этих людей.

Для