Неслучайная встреча - Лариса Райт

– Такое смешное?

Сын хохочет тем особенным смехом, когда собеседник тут же понимает, что попал впросак.

– Смешное. Так что, качаю?

– Не надо. – Я и так сплю через день, точнее, через ночь, а через день из-за этого чувствую себя вяленой рыбой. Посему мысль о недельном отсутствии сна кажется малопривлекательной, и я со вздохом добавляю: – Ты лучше сам посмотри.

– Ладненько. У вас своя свадьба, у меня своя. – Обычно после этих слов Пашка или убегает куда-то, или удаляется в виртуальный мир, или хватается за мобильник, который будто ждет этого момента, чтобы громко проорать: «Еду в Магадан». А я, стараясь перекричать звезду Интернета, жалобно ною:

– Извини, сынок. – И вот тут сынок как раз небрежно отмахивается, выражая этим следующую мысль: «Да не парься, старуха! Все нормально». Если бы не телефон, компьютер или срочные дела, он бы так и сказал, оставив меня злиться и рассуждать о том, что «нормально» – это вовсе не та характеристика, которой я хотела бы описывать отношения в семье. Они должны быть хорошими, а могут быть плохими. А нормальными они быть не должны. Потому что «нормально» – это ничего, ноль без палочки. А семья, состоящая из одних нолей, – не семья. А мне несемья не нужна. Я, кстати, уже все это Паше объясняла, и не один раз, поэтому он по возможности старается меня не нервировать этим словечком, но, увидев в будний день и не в самое раннее утро мать на кухне и в пижаме, конечно, удержаться не смог.

Я так и стояла, сжимая в одной руке уже пустой совок, а в другой щетку, и выжидательно смотрела на сына.

– А-а! – Паша вдруг развеселился и хлопнул себя по лбу: – У тебя выходной. Извини, забыл.

Здравая мысль. Я бы тоже на его месте высказала именно это предположение. Конечно, моим библиотечным (домашним) днем вот уже лет пять была среда, а сегодня в календаре значилась пятница, но какой двадцатилетний юноша стал бы заострять внимание на таких мелочах, хотя…

– Постой, сегодня же пятница.

Ну да, конечно, как я могла упустить: если бы он знал, что сегодня среда, то отбыл бы, как миленький, в институт в обычное время. И тут я сообразила:

– Ты что, только по средам в институт ходишь?

Пауза была не больше секунды, но все же была:

– Мам, ну ты скажешь тоже!

– Ты не ответил, – я наконец выпустила из рук совок и щетку и взглянула на сына более внимательно. Он прятал глаза и явно обдумывал возможные пути к отступлению.

Конечно, многие бы решили, что не пристало требовать отчет о времяпрепровождении у великовозрастного отпрыска. Но я считаю, что заплаченные за его обучение средства вполне оправдывают подобное требование. Еще не хватало за свои же деньги краснеть перед преподавателями и умолять, чтобы его оставили на факультете. Нет, я не придумываю. Просто уже приходилось решать эту проблему. Я так много времени и сил потратила на то, чтобы объяснить сынуле, что школа – это неизбежность, с которой надо смириться, а в институте все будет по-другому, что даже не подумала о том, что мои слова несмышленое чадо воспримет в самом что ни на есть прямом смысле.

Именно об этом говорили его изумленные и даже возмущенные глаза, когда на первом курсе он рассказывал о том, что обнаружил свою фамилию в списке представленных к отчислению. Тогда наши «библиотечные» дни совпадали, и я не имела ни малейшего представления о том, как часто Паша посещает учебное заведение. Оказалось, крайне редко. А когда меня обуял праведный гнев и я высказала все, что думаю по этому поводу, он на полном серьезе и даже с обидой в голосе заявил, что я, дескать, ему лично обещала, что, как только он переступит порог школы, все изменится. Конечно, обещала. Но я имела в виду, что в институте он будет изучать именно то, что ему интересно, и поэтому нежелание посещать казенные учреждения исчезнет без следа. А он, очевидно, сделал собственные выводы, мало совпадающие с реальным положением вещей: решил, что с той минуты, как его фамилия оказалась в списке студентов, путь к получению диплома будет пролагать исключительно бумажник отца, который каждый семестр должен теперь худеть на внушительную сумму.

Из-за этого, мягко говоря, «заблуждения» нам, точнее мне, пришлось изрядно потрепать нервы, валяясь в ногах сначала у одного декана, потом у другого и, наконец, у ректора учебного заведения, добиваясь поблажки для заплутавшего в трех соснах юнца. В конце концов, ученые умы согласились перевести его на другой факультет, но, конечно же, с потерей года. Что ж, выгодная сделка: они получили возможность пополнить бюджет института и запустить целый блок рекламных статей в районной газете (каких трудов стоило мне уговорить редактора пропустить данный неоплаченный материал – отдельный разговор). Я же снова обрела спокойный сон. Но, как теперь оказалось, ненадолго.

Я, скорее механически, чем по необходимости, посмотрела на висевший на стене календарь. Он выглядел совершенно нелепо между акварельным изображением белых ромашек и красивой, современной, подсвеченной неоновым светом полкой с коллекцией бутылок дорогого вина. Каждая новая страница календаря изображала очередную извернувшуюся в злобных планах змею и вызывала у меня чувство неизменной тошноты.

– Гадость! – Я так и сказала мужу то, что думаю по поводу подарка его матери на Новый год.

– Да нормально, Тат, – откликнулся мой благоверный, слезая со стула и складывая дрель в футляр. – А куда его еще вешать?

«Никуда» вертелось на языке, но так и не сорвалось, и я решила смириться с появлением этого ужаса на моей кухне только в качестве портфолио изображений дражайшей свекрови. Нет, она милейшая женщина: всегда улыбается и рассказывает всему свету о бешеной любви ко мне. Особенно обожает делать это при больших сборищах родных и друзей.

– У Таточки такое дивное платье. Ей очень идет, не правда ли? Помню, у меня лет тридцать назад был халатик такой расцветки. Я в нем еще в роддоме лежала, когда Настюшу рожала (это моя золовка), а потом так его там и оставила. Павел Валерьянович (мой гипотетический свекор, с которым мне не довелось познакомиться по причине его раннего ухода из жизни) говорил, что «это колхоз». А по-моему, очень даже веселенький рисунок.

– Татуля, салат – просто объедение! Что в нем?

– Копченая утка, пармезан, орехи и ягодный джем.

– Убийственное сочетание! – произносится с такой интонацией, что все сидящие за накрытым по случаю моего дня рождения столом двадцать гостей дружно откладывают вилки и впиваются взглядом в Серафиму Сергеевну (так зовут мою свекровь). Она же невозмутимо продолжает: – Копчености – холестерин и верная смерть сосудов, сыр – огромное количество жиров и соединений натрия, орехи – тяжелая печень, а джем – сахарный диабет.

Надо ли говорить о том, что салат так и остается сиротливо лежать на большинстве тарелок, а подобные выступления Серафимы Сергеевны повторяются каждый раз в течение тридцати лет по поводу любого приготовленного мною блюда. Она – врач-гастроэнтеролог, и по ее глубоко укоренившемуся мнению, кушать можно только овсянку на воде, печеные яблоки и отварную рыбу. Свекровь всем советует такую диету и предлагает посмотреть на свой «изумительный» цвет лица. Я всегда молчу или даже согласно киваю, хотя могла бы сказать, что изумительный цвет – заслуга румян, а хваленая диета сделала из Серафимы Сергеевны вовсе не стройную пожилую женщину, а сушеную воблу. Хотя, возможно, ее желудок, кишечник и печень при этом действительно совершенно здоровы.