Неслучайная встреча - Лариса Райт

Новых укоров совести Тася слышать не хотела и ответила на приглашение вежливо, но твердо:

– Спасибо, нет.

– Почему? Мне будет приятно, – Егор улыбался так обезоруживающе, а проклятое существо так неистово подначивало согласиться, что Тася почувствовала: без веского повода она просто не сможет побороть себя и найти причину для отказа. Она огляделась по сторонам, будто надеясь на чью-то буквально потустороннюю помощь, и неожиданно нашлась:

– А меня встречают.

– Встречают?

– Да. – Тася посмотрела наверх, где за стеклом второго этажа нового терминала «Шереметьево» были видны встречающие, уверенно показала на симпатичного блондина с шикарным букетом, помахала ему рукой и на голубом глазу заявила:

– Это мой Ханс. Я его просила не приезжать, но… Что тут сделаешь? Любовь. – Она выразительно пожала плечами. – Ой, прости. Раз он приехал, то мне надо привести себя в порядок. Давай тут попрощаемся, ладно?

– Ладно. – Егор не скрывал расстройства, но аргументов против немца с цветами у него не нашлось.

Они пожали друг другу руки, и Тася отправилась «пудрить носик».

Егор поднялся на лифте к переходу, ведущему на парковку. Прежде чем пройти к машине, он в последний раз обернулся, пытаясь высмотреть Тасю в толпе людей, но не увидел. Должно быть, она все еще прихорашивалась для своего жениха. Зато жених стоял на прежнем месте и чуть не подпрыгивал от нетерпения. Егор почувствовал нечто похожее на зависть к этому незнакомому человеку. «Что ж, сам виноват, – сказал он себе. – Надо было брать быка за рога еще в институте, добиваться, а не довольствоваться сухим отказом. А теперь поезд ушел. Теперь у нее иностранный бойфренд, почти в кармане собственный ресторан, и, конечно, ей нет никакого дела до старого однокурсника с его скучными мебельными магазинами и двумя детьми. Иди давай, – подогнал себя Егор, – тебя ждут дети».

То, что детям нужна мать, ему говорили давно. Он и сам это понимал. В конце концов, после смерти жены прошло уже три года, и жизнь продолжается. Но он хотел найти не просто мать, а хорошую мать. А такие не попадались. Встречались все больше те, что метили в жены. Таких он чувствовал сразу: охотничий блеск в глазах, разговоры о коллекциях и тенденциях, претензия на окультуренность, которая читалась во внешнем облике, а во внутреннем зияла пустота. А еще Егору хотелось, чтобы екнуло сердце. Он сам над собой посмеивался: «Старый болван! Сорок лет, а хочешь эмоций, как в двадцать». Посмеивался, а хотеть продолжал. И дождался. А толку? Сердце екнуло, а отклика нет: немец, ресторан и совершенно другая дорога, никак с его – Егора – дорогой не пересекающаяся.

Мужчина наконец дошел до машины. Новый внедорожник «Ауди» приветственно мигнул фарами, завелся с пол-оборота и покатил хозяина домой.

Тася из-за пряток в туалете опоздала на аэроэкспресс, следующий ждать не захотела и долго тряслась в душном автобусе до метро. Домой еле доползла, совершенно измученная, и на мамину тираду: «Ну, где ты ходишь?! Машутка уже обзвонилась, как ты добралась?» – еле-еле пробормотала:

– Извини, я забыла мобильный включить.

– Ладно, давай-ка быстренько в душ и рассказывай.

В ванной Тася тщательно вымывала из себя и грязь путешествия, и усталость, и отвратительное вранье, которое все не давало покоя и не позволяло почему-то даже взглянуть на себя в зеркало. В конце концов набралась мужества и решительно сказала себе: «Проехали».

Спустя пятнадцать минут, окончательно освободившись от воспоминаний о лжи, Тася уселась за стол. Она рассказывала маме об Испании, о Машке и о ее жизни. Мама слушала с улыбкой и соглашалась, и говорила:

– Молодец, Машутка! Все-таки каждый человек – кузнец своего счастья.

– Да, – соглашалась Тася, – конечно.

И только противное существо внутри тихонько шептало: «Или несчастья…»

Зажмурилась я, кажется, еще во сне, но через полсекунды моя правая нога уже оказалась в тапке, а перекошенное от обиды лицо склонилось к будильнику.

– Что ж ты не протрезвонила, противная железяка?! – Я схватила часы и потрясла их со всей силы. Ходики исправно шли и язвительно показывали десять часов утра. Впрочем, время понятно и без стрелок: за окном вовсю сияет зимнее солнце, и именно его лучи заставили меня сощуриться и вскочить с кровати.

Я должна была проснуться, как обычно, четыре часа назад. Мой утренний распорядок обычно незыблем: контрастный душ, сигарета в форточку, кофе на бегу. Хотелось бы минут десять посидеть спокойно перед телевизором и послушать советы о том, какую колбасу лучше покупать и какой ремонт обойдется дешевле. Но некогда: эти самые драгоценные минуты я разрываюсь между коридором и кухней, пытаясь одновременно собрать сумочку, накрасить глаза и не упустить момент, когда в закипевшее на плите молоко надо засыпать овсяные хлопья. У мужа – гастрит, у сына – институт: обоим нужен полноценный, диетический завтрак. Обычно он их ждет и даже не успевает до конца остынуть. Но иногда молоко убегает, и это для меня отличный сигнал неудачного дня. Неудачного хотя бы потому, что, когда я, уставшая и злая, доплетусь наконец вечером до дома, купив в магазине первую попавшуюся колбасу и очередную не вписывающуюся в интерьер скатерть, то обнаружу, что перед тем как провалиться на диван, опустив гудящие ноги в тазик с теплой водой, еще предстоит оттереть с конфорок засохшее молоко. Хорошо, что обычно метания между зеркалом и плитой венчаются успехом. Если нужен пример одной попы на двух стульях, то это ко мне. Я – лучшее опровержение поговорки о невозможности данного действия. Но, честно говоря, и у меня порой случаются осечки. Вот вчера, например, молоко убежало и…

Рука выпустила будильник, он закатился под кровать и там, судя по громкому треску, разлетелся на части. Но злоключения часов меня не интересовали, потому что я вспомнила о последствиях вчерашнего неудачного утра. Меня уволили. Уволили! И именно поэтому часы не зазвонили. Не зазвонили, так как я их не завела. Точно, я же вчера похвасталась мужу, пытаясь сохранить браваду: «Наконец-то можно поспать подольше». И он даже откликнулся, хотя глаз от газеты не оторвал (как можно!):

– Спи, Тата, ты – заслужила!

Тата – это я. На самом деле я не Наташа и даже не Таня. Меня зовут Катя, но нашей маленькой дочери никак не давались звуки «к» и «м», и она нежно звала меня Татой. Так что последние лет двадцать пять все домашние забыли о моем настоящем имени, да и я иногда, услышав официальное Екатерина Алексеевна, сначала недоуменно оборачиваюсь и начинаю крутить головой, стараясь понять, к кому же обращается зовущий. Хотя теперь Екатериной Алексеевной меня называть некому, с работы выгнали, точнее, отправили на заслуженный отдых.

Я влезла под кровать и выгребла из-под нее остатки будильника вместе с клубками пыли, криво улыбнулась своему отражению в зеркале на двери шкафа и отправилась за совком и щеткой. Отдых я, бесспорно, заслужила – с этим не поспоришь, но отдыхать все-таки хотелось какой-то определенный, строго оговоренный срок, а не так, чтобы сразу и навсегда, даже не подготовившись и не подумав. Нет, вру, конечно, я думала. Думала о том, что вот когда-нибудь выйду на пенсию, буду делать огуречные маски каждый день, а не только перед походом в гости раз в полгода, еще стану вытирать пыль не только с нижних полок шкафов, но и с верхних, и, конечно же, перечитаю всю классику школьной программы, чтобы наконец оценить глубину философии Федора Михайловича и Льва Николаевича. Но это должно было случиться когда-нибудь, а не вчера.