Жизнь замечательных слов, или Беллетризованная этимологическая малая энциклопедия (БЭМЭ) - Николай Михайлович Голь

А потом их стали нанимать в привратники и сторожа частных домов.

А потом привратников стали называть швейцарами. И называют так до сих пор. Хотя сами швейцарцы сделались людьми самыми что ни на есть мирными и спокойными и всю свою былую воинственность порастеряли.

Последним, кто явил миру старинные традиции конфедератов, был, наверное, знаменитый в начале XIX века швейцарец Анри Жомини. С двадцати лет служа в армии Наполеона, он в чине бригадного генерала принял на стороне Франции участие в войне 1812 года, а в 1813 перешёл на российскую службу. Здесь стал он Генрихом Веньяминовичем, бароном, генерал-адьютантом, генералом от инфантерии, участвовал во всех важнейших сражениях в Европе против французов. В Военной галерее Зимнего дворца, где собраны портреты героев той войны, место Генриху Веньяминовичу досталось весьма недурное: между Михаилом Богдановичем Барклаем де Толли и выходом.

Тогда к наёмничеству относились не так, как во времена расцвета швейцарской воинственности, но и не так, как теперь. Поверженный и сосланный на остров Святой Елены Бонапарт писал: «Император не может обвинить его в преступлении. Жомини не изменил своим знамёнам… Он был увлечён вполне благородными чувствами».

А в наши дни о былой военной славе альпийцев напоминают только швейцары, одетые в униформу с позументами и галунами. Рассказывают, что однажды писатель Юрий Олеша, автор знакомой вам сказки «Три толстяка», выходя из ресторана, обратился к человеку в брюках с широкими лампасами:

– Будьте добры, вызовите мне такси!

Человек очень обиделся:

– Позвольте, я не швейцар, я генерал!

Олеша, известный своим остроумием, не растерялся:

– Тогда, пожалуйста, вызовите мне танк!

Подробнее о танке будет рассказано в разделе «День рождения слова», в главке «Февраль».

Из-за одной буквы

Давным-давно, в ХV веке, во французской провинции Нормандия, где широко раскинулась долина реки Вир, жил ремесленник Баслен. Вообще-то, он был суконщиком, но прославился не этим, а тем, что сочинял забавные песенки-куплеты, вроде наших частушек, расходившиеся по всей стране. Их распевали крестьяне в деревнях, а имя автора забыли и называли песенки по месту их возникновения, долине реки Вир. По-французски «голоса реки Вир» звучит так: «во де Вир». Так что распевали в простонародье водевиры.

Постепенно они покинули деревни и пришли в города. Теперь уже городская беднота услаждала слух куплетами на своих праздниках. И забылось уже не только имя автора, но и географическое происхождение слова. «При чём тут долина реки Вир? – недоумевали парижане или жители Лиона. – Это ведь наши песни, городские! Наверное, тут какая-то ошибка!»

Раз ошибка – надо её исправить. И народная смекалка изменила всего одну букву в названии песенки. Теперь она стала называться «водевиль». Каждому французу понятны эти звуки: на их языке они означают словосочетание «городские голоса», voix de ville. К концу ХVI века водевилями повсеместно именовались уличные песни; Жан Шардавуан, музыкант из Анжу, написал о них целую книгу. Теперь про водевиры и не вспоминали. Вот как может изменить судьбу слова всего одна буква!

Прошло ещё столетие. Водевили стали частью театральных ярмарочных представлений. А потом так стали называть сами эти представления – небольшие пьесы с забавным, иногда грубоватым сюжетом. А ещё через век водевиль стал самостоятельным театральным жанром – лёгкой комедией с многочисленными переодеваниями и превращениями, в которой диалоги и драматическое действие сочетаются с куплетами и танцами. Во время Великой французской революции водевили расцвели особенно; в 1792 году даже открылся специальный театр «Водевиль»… Революции вообще играют особую роль в судьбах слов.

Широкий российский зритель познакомился с новым для себя жанром в самом начале XIX века, когда целых два года в Санкт-Петербурге с неизменным успехом гастролировала парижская водевильная труппа. Со временем весёлые пьесы стали писать серьёзные русские авторы, а музыку к куплетам – серьёзные композиторы.

Один из первых отечественных водевилей – «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом» – сочинил Александр Сергеевич Грибоедов в соаторстве с князем Петром Андреевичем Вяземским (они вам должны быть хорошо известны), а автором музыки был Алексей Николаевич Верстовский, будущий управляющий конторой императорских театров, создатель знаменитой оперы «Аскольдова могила». Александр Александрович Алябьев (его «Соловья» знает каждый) «озвучил» двадцать водевилей. Николай Алексеевич Некрасов тоже отдал дань весёлому жанру, правда, под псевдонимом Перепельский, – всё-таки дело это считалось у нас не слишком почтенным. А во Франции, например, один из известных водевильных авторов Огюстен Эжен Скриб, автор ста пятидесяти пьес, стал членом академии, одним из «бессмертных».

Наверное, это правильно. Ведь водевиль изменил театральное искусство, требуя от актёра лёгкости, блеска, мастерства перевоплощения, чувства юмора, способности к импровизации. Да и от писателей он требовал немало: в водевиле, писал Антон Павлович Чехов, «каждая рожа должна быть характером и говорить своим языком».

А потом в России произошла революция. Как и Великая французская, она сыграла в судьбе водевиля особую роль: главным образом, в судьбе одного – популярнейшей пьесы Павла Степановича Фёдорова «Аз и ферт».

Дело вот в чём. До революции в русском алфавите было несколько букв, которые вроде бы и не нужны: «и» с точкой (i), фита (f), ижица (v), ять (h). А твёрдый знак занимал одно из первых мест по частоте употребления: его ставили в конце любого слова после согласной. Конечно, это было не очень удобно и совсем не экономно. «И» с точкой, например, звучала как «и», ять – как «е», фита – как «ф», и приходилось вызубривать, когда какую букву ставить.

О реформе алфавита задумывались многие. Создавались комиссии, шли учёные споры, но осмелиться на изменения так никто и не смог, пока к власти над страной и языком не пришли решительные люди.

«В целях облегчения широким массам усвоения русской грамоты и освобождения школы от непроизводительного труда при изучении правописания Совет народных комиссаров постановляет: все издания, документы и бумаги должны с 15 октября 1918 года печататься по новому правописанию».

Декрет отменял лишние буквы, и это было разумно. Однако привыкнуть к новым законам было нелегко. Александр Блок сетовал, что раньше, написав «Ʌ࣍鰯ɋ鰯ɔ», он видел перед собой ветвистую чащу, а теперь выведет «ЛЕС» – и видит забор какой-то. Но это так, поэтический образ. А Максим Горький до конца дней писал по старой орфографии. Впрочем, это не было нарушением декрета, ведь в нём значилось: «При проведении реформы не допускается принудительное переучивание тех, кто уже усвоил прежние правила».

Допускай – не допускай, но водевиль Фёдорова постепенно сошёл со сцены, хотя отличался довольно забавным