Жизнь замечательных слов, или Беллетризованная этимологическая малая энциклопедия (БЭМЭ) - Николай Михайлович Голь

быту. Как-то гостила у него в доме дальняя родственница, девица Марья Ардальоновна Турсунова. Был у неё альбом, в котором оставляли ей на память свои наброски разные художники – Орест Кипренский, например. Заметив, что подписи под некоторыми рисунками сделаны по-французски и по-немецки, а кое-где и по-итальянски, хозяин дома унёс альбом в кабинет. А когда вернул, иностранные слова оказались густо зачернены тушью и воспроизведены неуклюжим крупным шишковским почерком по-русски. Марья Ардальоновна горько плакала над безнадёжно испорченным альбомом. Александр Семёнович, уверенный в своей правоте, даже прощения не попросил.

Если бы сбылись мечты Шишкова, наш современный язык не знал таких ненавистных президенту академии слов, как «развитие», «эпоха», «энтузиазм». Они ведь все иностранные, пришельцы!

Но мечты не сбылись. В память о надеждах министра остался град эпиграмм. Одна из них написана Петром Вяземским, близким другом Александра Сергеевича Пушкина:

Кто вождь у нас невеждам и педантам?

Кто весь иссох от зависти к талантам?

Кто лексикон покрытых пылью слов?

Все в один раз ответствуют: Шишков!

Александр Семёнович не замедлил с ответом. Сейчас его четверостишие не кажется смешным, а когда-то в кругу друзей адмирала оно считалось уморительным и очень злым. Дело в том, что все подчёркнутые в стихотворении слова были новыми и в большинстве своём происходили от нерусских корней:

Потребностей моих единственный предмет!

Красот твоей души моральный, милый свет

Всю физику мою приводит в содроганье:

Такое на меня ты делаешь влиянье!

Итак, мечты не сбылись, да и сбыться не могли. Даже верные соратники адмирала складывали оружие, столкнувшись с языковыми проблемами на практике. Переводчик Михаил Иванович Попов взялся перевести одну английскую поэму на русский, «совершенно русский» язык. В его переводе замелькали такие слова и выражения: «телесное мановение» (жест), «щебетанье согласное» (концерт), «дебри смеси» (хаос), «ревнительное неистовство» (фанатизм), «отзывающийся голос» (эхо), «жар исступления» (энтузиазм). Вместо компаса он писал «окружелец», вместо актёра – «действователь», вместо суфлёра – «поправитель». Наконец Попов прекратил работу: «Остановили меня многие речения, которым перевода на нашем языке ещё нет. Я не думаю, чтобы кто поставил мне в вину, что я не осмелился сию песнь перевесть».

Нет, не поставим этого в вину. Уже тогда противник Шишкова очень верно подметил: «Язык следует всегда за науками, за художествами, за просвещением!» Ответственный за просвещение Александр Семёнович внять этим мудрым словам не хотел. Но дело, по счастью, зависело не от него. После реформ Петра Великого хлынул в Россию океан «иноземной заразы». И остановить его не мог никакой адмирал. (Слово это, кстати, пришло к нам из Англии, а изначально оно арабское: адмир-ал-бар – начальник на море.)

От мира отгородиться нельзя. Чем многообразнее человеческие связи, свободнее границы, совершеннее транспорт и доступнее всемирные ценности, тем больше новых слов входит в обиход. Особенно много – в годы коренных перемен. Таким было петровское время. Таковы наши дни.

Сколько незнакомых ещё недавно слов звучит сегодня с трибун, по радио и телевидению, печатается в газетах и журналах!

Консорциум – объединение банков и предприятий для совместной деятельности.

Дайджест – издание, публикующее избранные отрывки из периодики.

Брифинг – краткое собрание журналистов для изложения позиции правительства по определённому вопросу.

Плюрализм – допущение разнообразия мнений.

Консенсус – общее согласие по спорным вопросам…

Сравните, сколько места заняли сами слова, а сколько – их объяснение по-русски. Хотя бы ради экономии можно с иноземной заразой примириться. Как примирились когда-то на Руси с иноземным словом ассамблея. Это сейчас оно привычное и очень важное: так, Генеральная ассамблея – это общий съезд представителей всех стран-участниц Организации Объединенных Наций (ООН). На Генеральной ассамблее решаются самые главные вопросы мира! А когда-то при Петре I ассамблеями назывались праздничные вечера в высшем санкт-петербургском обществе. На ассамблеях танцевали, играли в карты, шашки и шахматы. Ассамблеи были первыми праздниками в России, на которые равноправно допускались женщины. А объявляя об учреждении ассамблей, генерал-полицмейстер вынужден был объяснять в своём указе: «Слово это на русском языке одним словом выразить невозможно, но, говоря обстоятельно, – вольное собрание или съезд, ибо тут можно друг друга видеть и о всякой нужде переговорить».

Конечно, взгляды на счёт иноземных заимствований могут быть разными, плюрализм хорош и тут, но давайте всё-таки попробуем достичь консенсуса. Не стоит забывать, что язык – это не что-то застывшее, а процесс, движение. Одни слова не приживутся, благополучно уйдут, другие обрусеют, третьи станут настолько привычны, что об их исторических корнях будет помнить только этимологический словарь.

Раздвоенные слова

Издавна существовала в Англии забава, излюбленная на народных представлениях и гуляньях: на деревянной палочке-лошадке скакал комедиант, развлекая публику, мог и зрителям дать покататься (и у нас такое бывало на ярмарках). В Англии назывался такой конёк hobby-horse. Ну, horse – это понятно каждому, кто хоть чуть-чуть знает английский: это лошадь. С hobby чуть-чуть сложней.

Так прозвали шутов, клоунов: у нас – петрушка, у них – hobby, что ж тут такого? Постепенно значение слова в Англии расширялось, и с годами обнаружилось, что hobby-horse – это и карусельная лошадь, и маленькие пони, даже первый велосипед так назвали. А ещё так стали говорить о любимом занятии, увлечении, наиболее предпочтительном для кого-то времяпрепровождении. Конечно, тут скрыта доля иронии: не главной, мол, работой занят человек, а на палочке скачет, несерьёзным делом занимается.

Слова не любят стоять на месте. И вот лошадка потихоньку прискакала в Россию и прижилась. Но, видимо потому, что первая часть выражения была не очень понятна, на российской почве стала пастись только вторая, кем-то переведённая. Случилось это в начале XIX века, а перевели слово так: конёк.

И вот Виссарион Григорьевич Белинский замечает в 1834 году: «Десять, двадцать человек пишут об одних и тех же событиях, и каждый из них имеет своего конька».

А академический словарь 1912 года отмечает, что конёк – это «постоянная дума кого-либо, любимая тема разговоров и предмет стремлений».

Слово «конёк» прижилось, стало своим и привычным, а со временем даже устарело. Ну кто теперь станет говорить, что у него есть конёк? Сейчас всякий скажет, что у него есть хобби. Прискакала первая половина лошадки-скакунка, явилась к нам безо всякого перевода – и живёт.

Рассказанная история раздвоившегося слова – происшествие вовсе не уникальное. Вот для примера ещё один подобный случай, когда слово даже разъехалось по