Как похитить ангела - Татьяна Хьюстон

На столе стояла кружка с горячим чаем. От неё поднимался пар. Рядом — записка, нацарапанная на обрывке бумаги:

«Доброе утро, ангел. Завтрак через час. Бекон, яйца, тосты. Кофе. Если ты сегодня не скажешь, как тебя зовут, я насыплю тебе в кофе сахар вместо соли. Это не угроза. Это новый уровень обещания. Эян.»

Под запиской лежала шоколадная конфета. Одна. В золотистой обёртке.

Таня уставилась на кружку. Чай. Горячий. В её запертой комнате. Она перевела взгляд на крючок — тот не был накинут. Я что, забыла закрыть? Нет, точно закрывала. Потом на окно — закрыто. Она поднесла кружку к лицу, вдохнула: бергамот. Именно такой, как она любила.

— Они что, вскрыли замок, пока я спала? — пробормотала она вслух и тут же зажала рот ладонью. Молчи, дура. Молчи.

Но факт оставался фактом: кто-то из них вошёл в запертую комнату, поставил чай и конфету и вышел, не разбудив её. И от этого стало не по себе. И одновременно — почему-то — тепло.

Она отпила глоток. Чай был именно той температуры, когда не обжигает, но ещё горячий. Кто-то рассчитал время.

— Эян, — сказала она шёпотом. — Точно Эян. Саймон бы не стал. Хасан бы разбудил.

Она развернула конфету и сунула в рот. Шоколад таял на языке. Новый день. Новые испытания. Новые попытки не открыть рот и не выдать свой словесный понос.

Но, кажется, ей здесь уже почти нравилось.

Она встала с кровати и пошла умываться.

Глава 6. Искусство быть ангелом

Я плеснула в лицо холодной водой и подняла глаза на своё отражение.

Из зеркала на меня смотрела бледная, взлохмаченная девица в чужом халате. Под глазами — следы вчерашней туши. До конца не смыла пока принимала душ. Волосы торчат в разные стороны. Но взгляд — живой, ясный, даже слишком. Я выспалась. Впервые за долгое время — по-настоящему выспалась.

Я пригладила волосы, умылась ещё раз, для верности, и почистила зубы пальцем с пастой из тюбика, который кто-то заботливо оставил на полке. Зубная щётка в упаковке всё ещё лежала там же — но вскрывать её я не стала. Почему-то.

А потом до меня добрался запах.

Кофе. Бекон. Что-то сладкое — кажется, оладьи. Или круассаны. Или и то, и другое. Запах был густой, наглый, он просачивался сквозь щели в двери, струился по коридору и требовал, чтобы я немедленно спустилась вниз.

Желудок жалобно заныл.

Снизу донёсся грохот и следом — голоса.

—...нет, я серьёзно, если ты положишь в тесто корицу, она, может, заговорит! Это же наука! — Эян. Громкий, жизнерадостный, как будто уже выпил три чашки кофе, хотя, судя по звону посуды, он ещё даже не начинал.

— Эян, это не наука. Это твоя фантазия. И убери лопатку от Хасана, он ещё не пил кофе. — Саймон. Усталый, но терпеливый. Видимо, исполняет роль голоса разума с самого утра.

— Я тебя этой лопаткой сейчас... — Хасан. Низко, угрожающе, но без настоящей злости. Скорее, ритуально. Как лев, который лениво рычит на шакала, чтобы знал своё место.

Звук возни. Глухой стук — кажется, Эян всё-таки получил лопаткой по голове. Смех. Звон посуды.

Обычное утро. В доме, где меня держат против воли. Или… Не совсем.

Я ещё постояла глядя в зеркало и прислушалась к себе. Словесный понос пока что сидел тихо, свернувшись клубочком где-то глубоко внутри. Можно выдохнуть. Пока что. После хорошего сна я всегда лучше контролирую... ну, себя.

Как же хочется жрать.

Эта мысль — простая, честная, животная — придала сил. Я улыбнулась, потянулась, поправила халат и вышла в коридор.

Внизу продолжалась возня. Кажется, Хасан и Эян спорили о чём-то, пока Саймон выполнял роль дипломата. Я спускалась по лестнице — всё так же босая, всё так же в халате Хасана, — и на полпути остановилась, заглядывая в кухню.

Картина маслом.

Эян стоял с лопаткой наперевес — явно только что отбивался ею от Хасана. Сам Хасан сидел за столом с перекошенным лицом и тёмными кругами под глазами. Видимо, холодный душ не помог уснуть, и теперь он компенсировал недосып убийственной аурой. Саймон застыл между ними с туркой кофе в одной руке и тостом в другой — воплощение нейтралитета.

Они заметили меня одновременно. Замерли.

— О! — Эян расцвёл улыбкой, мгновенно забывая про войну с Хасаном. — Ангел проснулась! Садись давай! У нас оладьи, тосты, яйца пашот, авокадо, бекон, кофе, чай и ещё что-то Саймон колдует. Я не знаю, что ты любишь, поэтому мы приготовили всё. Вообще всё.

Он обвёл стол широким жестом фокусника.

Стол действительно ломился. Еды хватило бы на роту солдат. Или на одну голодную меня. Оладьи — пышные, золотистые, политые чем-то похожим на кленовый сироп. Тосты — хрустящие, с маслом. Яйца пашот в маленьких мисочках. Авокадо, нарезанное веером. Бекон — горой. Кофе в турке, чай в заварнике, сливки, сахар, круассаны в корзинке, накрытой полотенцем. И в центре стола — три баночки того самого шоколадного мусса. Видимо, за ночь они пополнили запасы.

Саймон поставил передо мной чашку кофе — чёрный, без сахара, но рядом поставил сливки и сахарницу.

— Доброе утро. Как спалось?

Хасан ничего не сказал. Просто сел напротив меня и уставился исподлобья. Под глазами залегли тени — глубокие, как овраги. Взгляд всё такой же острый. Он помнил вчерашнее. Каждую секунду.

Эян плюхнул передо мной тарелку с горой оладий, полил их сиропом и пододвинул ближе.

— Ешь. И не вздумай молча кивать. Я вчера чуть не чокнулся от твоих кивков. Мне всю ночь снились твои глаза и этот чёртов мусс. Я не выспался. Ты должна компенсировать мне это хоть парой слов. Или хотя бы звуком. Мычи, что ли. Хрюкни. Я не гордый.

Он сел рядом и подпёр щёку, готовый ловить каждый мой жест.

Хрюкнуть? Мило. Но это было бы слишком предсказуемо. Я посмотрела на него — невинно, очаровательно, — набрала в грудь воздуха и произнесла ласковое, протяжное:

— Мя-я-яу.

Эян застыл. Лопатка выскользнула из его пальцев и с грохотом упала на пол. Он даже не заметил.

— Она сказала «мяу»... — его голос сорвался на благоговейный шёпот. — Она, блять, сказала «мяу»...

Саймон, который как раз подносил чашку ко рту, замер на полпути. Его бровь поползла вверх. Он медленно перевёл взгляд на Хасана.

Хасан не ответил на его взгляд. Хасан просто смотрел на меня. Его глаза — два тёмных омута, в которых происходило что-то неописуемое.

— Она сказала