Искры осени - Л. В. Риверс

закатила глаза, даже не оборачиваясь. Фраза, которая прямо просила о саркастическом ответе.

Но стоило повернуться и сарказм застрял в горле.

Это был он. Тот самый мужчина из книжного.

Он стоял в нескольких шагах, был выше, чем я запомнила, в утреннем тумане, куртка застегнута до горла. Его взгляд нашёл мой сразу — спокойный, прямой, и на мгновение шум рынка будто растворился.

Пальцы крепче сжали хризантемы, их стебли были прохладные и влажные в ладони. Слова застряли, старая настороженность сжалась вокруг меня, как туман.

— Вы приходили с дочерью на днях, — наконец сказала я, стараясь держать голос ровным. — Простите, я так и не узнала вашего имени.

Я протянула руку.

— Эмбер.

Он пожал её крепко и уверенно.

— Дин.

Мы держались чуть дольше, чем было нужно, и на короткий миг тепло вытеснило утреннюю прохладу. Потом его взгляд скользнул к цветам в моей корзине.

— Позвольте мне заплатить за них.

Я быстро покачала головой, что-то острое кольнуло в груди.

— Нет. Это для моей бабушки… то есть, для её могилы. Было бы неправильно, если бы за них заплатил незнакомец.

В его взгляде промелькнуло понимание — тихое и уважительное. Он убрал кошелек обратно в куртку.

— Хорошо. Тогда, может, кофе? — его голос стал мягче, чуть шутливым. — Не поймите неправильно, тот, что вы приготовили в тот день, был хорош. Но я знаю место, где он лучше.

Пульс сбился с ритма. Я крепче прижала цветы к груди, будто они могли защитить меня.

— А у них есть тыквенно-пряный латте?

Эта улыбка. Настоящая и теплая, она прорезала мои оборонительные стены как нож.

— Да. Один из лучших в округе.

Я сглотнула.

— А… мама Ланы не будет против, если я к вам присоединюсь?

Вопрос сорвался прежде, чем я успела его остановить. Возможно, так было безопаснее, чем признаться, что мне хочется сказать «да».

Его губы изогнулись в ироничной улыбке, а взгляд встретился с моим с искоркой, которой я не ожидала:

— Это ты сейчас пытаешься узнать, свободен ли я? — Он позволил тишине повиснуть ровно настолько, чтобы мои щеки вспыхнули. Потом, спокойно и прямо, добавил: — Если так, то да. А если тебя волнует мама Ланы — не стоит. Её давно нет в нашей жизни.

Слова легли между нами твёрдо и определённо. И что-то во мне вдруг оттаяло. Не исчезло. Не зажило. Но оттаяло, словно дверь, которую я заперла на засов, вдруг осмелилась приоткрыться.

— Да, — услышала я свой голос. — Кофе звучит здорово.

Туман будто рассеялся чуть сильнее, пока мы шли, а за спиной оставался гул рынка — приятный, с перезвоном банок и голосами, а где-то сбоку всё так же звучала скрипка. Дин шёл с той лёгкостью, которая оставляла мне пространство и не заставляла отдаляться. Держался снаружи, ближе к проезжей части, рука рядом, чтобы подхватить, если я оступлюсь на скользком булыжнике, но не настолько, чтобы это казалось навязчивым. «Джентльмен» — слово, давно забытое и покрытое пылью, вдруг всплыло в памяти и удивило тем, как точно подошло.

Он привёл меня к узкой улице с кирпичными фасадами и потускневшими вывесками. Кафе стояло на углу, как тёплый карман света. Оконные стёкла запотели от жара внутри. Вокруг дверей висели гирлянды из сушёных апельсиновых долек и палочек корицы. На доске у входа аккуратным почерком было написано сезонное меню: латте с яблочным крамблом, капучино с кленовым орехом, горячий чай с кардамоном. От одного чтения я уже согрелась.

Дин открыл дверь и придержал её для меня. Зазвенел колокольчик. Сначала ударил запах — многослойный, тёплый: обжаренные зёрна, ванильный сироп, немного мускатного ореха. Из старого динамика у витрины с выпечкой доносился джаз. На стенах медные бра отбрасывали янтарный свет на полки с керамическими кружками и маленькими папоротниками в горшках. За дубовой стойкой, отполированной годами локтями и разговорами, кипела жизнь. Люди сидели в уютных уголках с газетами и наполовину съеденными круассанами, щёки розовые от холода, руки обхватывали горячие кружки, как обереги.

— Это место идеально, — вырвалось у меня раньше, чем успела включиться защита.

Он выглядел довольным, уголок губ приподнялся.

— Тыквенно-пряный латте, — сказал он, как обещание. — Найди столик. Я закажу.

Я колебалась — старые привычки не умирают быстро. Он, должно быть, прочитал это по моему лицу, потому что добавил:

— За мой счёт. Если только ты не хочешь иначе… — Он пожал плечами, не настаивая. Это была мелочь, но это уважительное «если хочешь» легло на мои нервы мягко, как тёплое одеяло.

— За твой, — сказала я. — Спасибо.

Я выбрала столик у окна, наполовину скрытый за витриной с тыквами, расписанными звёздными созвездиями. Стекло то покрывалось испариной, то прояснялось от тепла кофемашины. Я поставила рядом цветы — их золотые головки ярко выделялись на фоне столешницы. Снаружи туман редел до серебристой вуали, и площадь расплывалась в мягких очертаниях и движущихся пятнах цвета — вид, от которого чувствуешь себя защищённой и укрытой.

Дин вернулся с двумя кружками, пахнущими октябрём в чистом виде. Пена легла мягкими завитками, а корица осела сверху, как первый снег. Он поставил мою кружку передо мной осторожно, будто это было что-то ритуальное. Его руки были большие и в мелких шрамах, с тонкой белой линией, пересекающей внутреннюю сторону запястья. Мне захотелось спросить об этом, но я одёрнула себя — не стоит тянуться к тому, что тебе не предлагают.

— Один тыквенно-пряный латте, — сказал он. — И один чёрный кофе для меня. Иначе я стану слишком сладким, чтобы выполнять свою работу.

— Думаешь, сахар способен на то, с чем не справился огонь? — сказала я легко.

Он рассмеялся — низко, тепло, и этот звук раскрылся у меня в груди. Отодвинул мой стул чуть назад, чтобы я могла подвинуться ближе к столу, потом сел напротив. Это казалось старомодным и правильным.

Я подняла кружку. Первый глоток был как бархат: тыква и специи, молоко густо легло на язык, а эспрессо придал всему этому темную, успокаивающую глубину. Я невольно закрыла глаза. Из горла вырвался тихий звук — нечто среднее между вздохом и довольным мурлыканьем. Когда я снова их открыла, он смотрел на меня с мягкой, чуть насмешливой теплотой, от которой живот предательски сжался.

— Вкусно? — спросил он.

— Опасно вкусно, — ответила я. — Ты, возможно, только что создал проблему.

— С радостью стану твоим соучастником. В этом конкретном случае.

Мы посидели так минуту, позволяя теплу проникать в нас медленно, слой за слоем. Он снял куртку, и свет из окон скользнул по его предплечьям, где рукава рубашки были закатаны. В нем ощущалось