Яга. Страж Нави - Ева Найт

Дочь поступила… как смогла. По-человечески.

— По-человечески?! — захохотала женщина, и в смехе её был истеричный страх. — Да она теперь и не человек вовсе! Леший её обменял! Она пустое место! Призрак!

— Хватит, — наконец сказал Вакула. Голос его был низким, но в нём не было силы — только усталость и раздражение. Он поднял глаза. И посмотрел на меня. Прямо. Впервые с того дня у ручья.

В его взгляде не было ненависти. Не было даже брезгливости, которую я видела тогда. Там было ничего. Пустота. Как будто он смотрел на пень, на камень, на что-то, что не имеет к нему никакого отношения.

— Ярина, — сказал он, и моё имя в его устах звучало как приговор. — Спасибо. За жизнь. Я этого… не забуду.

Он сделал паузу, подбирая слова, которые должны были быть добрыми, а вышли страшными.

— Но то, что было между нами… оно… кончилось. Ты сама понимаешь. Так нельзя. Люди… они не поймут.

«Люди не поймут». Не «я не хочу». Не «я разлюбил». «Люди». И он, такой сильный и смелый, их боялся. Боялся больше, чем терял меня.

Во мне что-то окончательно погасло. Тлеющий уголёк надежды, который я берегла все эти дни, рассыпался в пепел.

— Я понимаю, — сказала я. Мой голос был тихим, но не дрожал. Во мне уже не было сил даже на дрожь.

— Мы… мы принесём тебе дары. Мёду, муки, полотно, — заговорил его отец, явно желая замять неловкость деньгами, откупиться. — Чтобы ты не нуждалась.

— Не надо, — перебил я. — Ничего не надо.

Мне было противно. Меня пытались купить, как скот. Оценить мою жертву в мотках полотна и горшках мёда.

Вакула кивнул, явно облегчённый. Для него вопрос был закрыт. Он рассчитался. Благодарностью. Пустым взглядом.

Они ушли. Ушли, не оглядываясь. И в ту же секунду за окном, прятавшиеся соседи начали обсуждать новость, которая к вечеру облетит всю деревню: «Вакула бросил Ярину-уродину. И правильно сделал. Кому такая нужна?»

В тот вечер в деревне был пир. Вакулин отец заколол кабана в честь чудесного спасения сына. Со всей округи съехались гости. Горели костры, лилась брага, звучали песни. А у нас в избе было тихо, как в могиле.

Я вышла на крыльцо. Отсюда был виден огонь на площади, слышен смех. И среди всех голосов я узнала его. Он смеялся громче всех. Рассказывал, наверное, как одолел кабана (хотя это была ложь). Ему аплодировали.

Я стояла в темноте, невидимая, и смотрела на этот свет. Я больше не была его частью. Я была тенью за пределами круга. Изгоем.

Потом я вернулась в избу, собрала котомку. Положила нож, кресало, горсть соли, кусок хлеба. Завернула в тряпицу горсть родной земли — последний совет матери, которая плакала в углу, не в силах меня остановить.

— Куда, дочь? — спросил отец. В его глазах была безысходная скорбь.

— Туда, где я не буду ничьей ценой, — ответила я. — Туда, где меня не будут бояться. В Глухой Лес.

Я обняла его, почувствовав, как он дрожит. Обняла мать, брата. И вышла.

Никто не вышел меня проводить. Никто не крикнул вслед. Я шла по спящей деревне мимо ярко освещённой площади, где пировал мой бывший любимый. Он меня не увидел. Никто не увидел.

Я перешла рубеж — последнее поле, последний частокол. И ступила в чёрную пасть леса.

Он принял меня беззвучным вздохом. Не одобрения. Не осуждения. Просто факт. Ты здесь. Ты моя теперь.

Я не оглянулась. Не на что было оглядываться. Всё, что было Яриной — дочерью кузнеца, девушкой, которая любила, — осталось там, на пиру, в том смехе, в том пустом взгляде. Оно было мертво.

Я шла вглубь чащи. Навстречу холоду, тишине и тем, кто ждал у чёрных камней. Навстречу тому, во что мне предстояло превратиться.

Мне было восемнадцать. И вся жизнь была позади. Впереди — только вечность.

Глава 6: Чаща

Первые дни в лесу слились в одно долгое, беспросветное мгновение.

Я шла, не зная куда. Ноги несли меня сами, будто лес вёл по невидимым тропам, которые знал только он. Я спала, прижавшись спиной к стволам вековых сосен, просыпалась от холода, что въедался в кости глубже, чем когда-либо. Ела прошлогодние ягоды, горькие коренья. Хлеб кончился быстро, соль растаяла на языке, оставив лишь память о доме.

Но дом был не там, позади. Дом был здесь. В этом молчании. В этом всепоглощающем, равнодушном спокойствии.

Моя внешность меня больше не волновала. Иногда я видела своё отражение в лесных лужах — бледное пятно с тёмными впадинами глаз. Это был не я. Это была оболочка, сосуд, из которого выпили всё светлое. Теперь он наполнялся другим. Тишиной. И болью.

Боль была моим новым спутником. Не острая, а тупая, ноющая, как старый перелом. Боль потери. Боль предательства. Но странным образом… она питала. Я ловила себя на том, что, думая о Вакуле, о его пустом взгляде, я не плачу. Внутри что-то каменеет. И от этого камня по жилам растекается странная, ледяная сила.

Мой дар — то тёплое солнышко под рёбрами — не исчез. Он изменился. Раньше, чтобы исцелить сову, мне нужно было захотеть ей добра. Теперь… теперь я просто смотрела на сломанную ветку, на увядший цветок, и думала: «Сгнивай. Исчезни. Всё равно всё к этому придёт». И ветка темнела, покрывалась плесенью за секунды. Цветок рассыпался в прах.

Я пугалась самой себя. Но страх был слабым, далёким чувством, как крик с другого берега реки.

На седьмой день (или на десятый? время потеряло смысл) я вышла к болоту. Не обычному, а старому. Вода стояла чёрная, маслянистая, покрытая зловонной радужной плёнкой. Воздух висел тяжёлый, неподвижный, пахнущий тлением и… одиночеством.

И тут я увидела её.

Она сидела на коряге, свесив в воду бледные, как грибы-поганки, ноги. Существо, похожее на девочку и на разложившуюся куклу одновременно. Растрёпанные волосы цвета тины, огромные пустые глаза. Кикимора.

Мы смотрели друг на друга. В её взгляде не было ни угрозы, ни любопытства. Было признание.

— Приплелась, — произнесла она. Голосок был скрипучий, как несмазанная дверь. — Новая. Сожжённая.