Яга. Страж Нави - Ева Найт

не сбивалось. Я чувствовала лишь огромную, вселенскую усталость и… облегчение. Решение было принято. Дорога назад сгорела. Впереди была только одна тропа.

Я пошла обратно к своей избушке. К моему новому дому. К началу моей вечной службы.

Ветер поднял с земли вихрь мёртвых листьев, и они закружились вокруг меня, словно совершая странный, печальный обряд посвящения.

Я больше не была Яриной.

Я была тем, во что меня превратили боль, предательство и собственный выбор.

А имя этому «чему-то» только предстояло обрести свой настоящий вес.

Глава 7: Первая нить

Восход я встретила на пороге избушки. Небо на востоке было цвета старой крови, пробивающейся сквозь пепел. Холод въелся в кости насквозь, стал частью меня, как некогда тепло домашнего очага.

Кощей пришёл не с рассветом, а с последней тенью ночи. Он просто оказался рядом, будто стоял здесь всегда.

— Готовь прялку, — прозвучало.

Внутри избушки на столе уже лежала веретено и клубок нитей — не шерсти, а чего-то тонкого, полупрозрачного, мерцающего тусклым свинцовым светом. Это были нити судеб. Те, что завязли, порвались, запутались у самой границы.

Я села, взяла веретено. Руки помнили движение — мать учила прясть в детстве. Но это было иное. Я не тянула шерсть. Я прикасалась к нити на клубке — и в пальцы впивался холод, а в голову врывались обрывки чужих жизней: крик, шёпот, запах страха, вкус слёз.

— Не погружайся. Наблюдай. Ты — регулятор, не участник. Ищи конец. Найди узел. Распутай или обрежь.

Я закрыла глаза, отстранившись от вихря образов, и стала чувствовать нить. Где-то далеко, в мире Яви, осталась душа, привязанная к этой боли. Страх смерти, невысказанные слова, неотпущенная вина… Это держало её здесь, в промежутке. Она не могла уйти в Навь и не могла вернуться.

— Что я должна сделать? — спросила я вслух, не открывая глаз.

— Дать выбор. Показать правду. Иногда — простить. Иногда — отпустить с миром. Решение за ними. Твоя задача — привести их к нему.

Я потянула нить. Избушка вздрогнула и, скрипя, развернулась. Дверь распахнулась не на лес, а в туман. Густой, молочный, неподвижный. В нём угадывались контуры тропы.

— Иди, — сказал Кощей, оставаясь на пороге. — Первый раз я буду рядом. Только наблюдай.

Я встала и шагнула в туман.

Он был холодным и влажным на ощупь. Через несколько шагов деревья исчезли. Я шла по узкой тропе над бездной тишины. А потом увидела его.

Мальчик. Лет десяти. Сидел, прижавшись к чему-то невидимому, и плакал беззвучно, всё тело содрогалось от рыданий. Он был полупрозрачным, как утренний туман.

— Кто ты? — мой голос прозвучал в этой тишине гулко, но без эха.

Мальчик вздрогнул и поднял голову. Его глаза были огромными от ужаса.

— Я… я заблудился. Где мама? Я не могу её найти… — он снова зашмыгал носом.

Я присела перед ним, стараясь не спугнуть. Внутри всё сжалось — это была чужая боль, но она отзывалась слишком знакомым эхом.

— Как тебя зовут?

— Мирон.

— Ты помнишь, что было перед тем, как ты заблудился?

Он замялся, глаза забегали.

— Мы… мы в реке купались. Я на глубокое пошёл… мама кричала… Потом стало холодно, и я вышел на берег, а её нет… И я ищу, ищу…

Он не вышел на берег. Он утонул. Но его душа, испуганная и не готовая, зацепилась за последнее воспоминание — крик матери. Она держала его здесь.

— Покажи ему, — тихо прозвучал голос Кощея. — Правда — единственная милость здесь.

Я протянула руку и осторожно коснулась его плеча. Не физически, а намерением. Я показала ему то, что видела в нити.

Образ хлынул, как ледяная вода: река, сумерки, его собственное тело, беспомощное на воде, отчаянные крики на берегу, руки, вытаскивающие его, мать, рыдающая над уже бездыханным телом… а потом — тишина и этот туман.

Мальчик затряслся, его призрачные слёзы потекли быстрее.

— Я… мёртв?

— Да, Мирон.

— А мама?

— Она жива. Она плачет по тебе. И она ждёт, чтобы ты нашёл покой. Иначе ты будешь вечно блуждать здесь, а её боль никогда не кончится.

Это была жестокая правда. Но в его мире не осталось места для мягкости.

— Мне страшно идти… туда, — он кивнул вглубь тумана, где чудилось что-то большое и безмолвное — сама Навь.

— Страшно, — согласилась я. — Но идти надо. Мама отпустит тебя, только если ты сам отпустишь её. Она должна жить дальше. И ты должен… отдохнуть.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно угасал детский страх, сменяясь бесконечной, всепонимающей печалью. Он вырос за эти мгновения. Из испуганного ребёнка — в душу, осознавшую свою суть.

— Передай ей… что я люблю её. И что я не боюсь.

— Передам, — солгала я. Я никогда не увижу его мать. Но это была нужная ложь.

Он кивнул, встал и сделал шаг вперёд, ко мне. Потом обнял — лёгкое, прохладное дуновение. И шагнул мимо, в туман. Его силуэт растворился, стал частью безмолвия.

Нить в моей руке (которой на самом деле не было) оборвалась с тихим звенящим звуком, похожим на звон стекла. И на мгновение в тумане вспыхнул крошечный, тёплый огонёк — и погас.

Я стояла, чувствуя странную пустоту. Не горечь. Не триумф. Пустоту выполненного долга.

Когда я вернулась в избушку, Кощей всё так же стоял у стола.

— Первый — самый трудный. Ты не проявила ложной жалости. Это хорошо. Жалость здесь рвёт нити и плодит призраков.

— А что будет с ним? — спросила я, садясь за прялку. Руки сами потянулись к следующей нити на клубке.

— Он перейдёт. Забудет. Станет частью покоя. А его боль… останется здесь. С тобой. Она будет греть избушку в самые лютые морозы. Это твоя плата. И твоё топливо.

Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Внутри была все та же ледяная пустота. Но в самой её глубине теперь тлела крошечная искра — не тепла, а знания. Я сделала то, что