Яга. Страж Нави - Ева Найт

— Сколько их ещё? — я кивнула на клубок, где нитей казалось бесчисленное множество.

Кощей медленно повернул капюшон в мою сторону. Синие огни мерцали.

— Всегда будет ещё одна нить. Пока есть жизнь — есть и смерть. Пока есть любовь — есть и потеря. Твоя служба не кончится никогда. Но сегодня — достаточно. Учись нести тяжесть по частям. Иначе согнёшься под ней в первый же день вечности.

Он растворился, оставив меня одну с прялкой, клубком и тихим гулом безмолвия за стенами избушки.

Я провела рукой по следующей нити. Холод, отчаяние, женский шёпот: «Верни его…»

Я вздохнула. И начала распутывать.

Так прошёл мой первый день в должности. Я не стала Бабой-Ягой в один миг. Я ею становилась с каждой распутанной нитью.

С каждой чужой болью, которую принимала в себя. И с каждым шагом вглубь тумана, который всё больше становился моим домом.

Глава 8: Шепот в листве

Служба стала ритуалом. Рассвет — прялка. Туман — тропа. Чужая боль — мой хлеб.

Я научилась различать нити по привкусу. Детский страх был горьковатым, как полынь. Тоска влюблённых — приторно-сладкой, вызывающей тошноту. Ярость и обида обжигали, как крапива. Я брала их, распутывала, вела души к порогу — и возвращалась. Пустеющая, но спокойная.

Кощей появлялся редко. Он наблюдал, но не вмешивался. Его молчаливое присутствие стало таким же естественным, как скрип избушки на ветру.

Но однажды нить оказалась иной. Она была не тонкой и звонкой, а толстой, жилистой, колючей от застывшей ненависти. И тянулась она не от недавно умершего, а из глубины — из того места в тумане, где блуждали те, кто застрял давно. Очень давно.

Я потянула за неё — и едва не выронила веретено. В голову ворвался не поток образов, а сплошной, рваный крик. Мужской голос, полный ярости и несправедливости:

«Они отняли всё! Землю! Дом! Жену! Убил бы! Убил!»

Это была не печаль. Это была неупокоенная злоба, кристаллизовавшаяся за десятилетия в нечто твёрдое и опасное.

— Этот — сложный, — предупредил голос Кощея, откуда-то сверху. Он наблюдал. — Его душа отравлена обидой. Она отвергает переход. Она хочет мстить. Но мстить уже некому — все его обидчики давно здесь, в Нави, и уже обрели покой.

— Что мне делать? — мысленно спросила я, всё ещё удерживая колючую нить. Она пыталась впиться в мои пальцы, заразить меня своей желчью.

— Покажи ему бессмысленность. Его тюрьма — он сам. Если не сможешь — придётся… отсечь. Такой дух может заразить другие, более слабые. Стать блуждающим огоньком, что заводит живых в трясину.

Я вошла в туман. На этот раз тропа вилась не над бездной, а меж каких-то чёрных, искривлённых подобий деревьев — теней от скрюченных душ. И в центре этой мрачной рощи стоял он.

Не полупрозрачный призрак, а плотная, тёмная фигура. Мужик в рваной одежде давно минувших времён. Лицо его было искажено вечной гримасой ярости. Он бил кулаками по невидимой преграде, и от каждого удара по туману расходились чёрные трещины.

— Кто пришёл? Новый стражник? — он зарычал, обернувшись. Его глаза были пустыми ямами, полными червей злобы. — Иди прочь! Я никуда не пойду! Пока не получу своё!

— Твоего уже нет, — сказала я, останавливаясь на безопасном расстоянии. Его ненависть была почти осязаемой, она царапала кожу. — Нет ни земли, ни дома. Нет даже тех, кого ты ненавидишь. Только ты и твоя злость.

— Врут! — он бросился ко мне, но невидимая сила, исходившая от моей собственной, ледяной уверенности, остановила его в шаге. — Они всё забрали! Они должны ответить!

— Они ответили. Они умерли. Они давно перешли. А ты застрял. Добровольно.

Я сделала шаг вперёд, неся в себе не жалость, а равнодушие вселенной. Я показала ему то, что видела сквозь нить. Не его боль, а… пустоту. Годы, столетия, протекавшие в Яви мимо. Его деревня, давно заросшая лесом. Потомки его обидчиков, не помнящие его имени. Мир, который жил, любил, страдал и умирал без него. Полную, абсолютную незначительность его обиды в потоке времени.

Он завыл. Не от боли, а от осознания. Его ярость, которая была единственным, что у него осталось, оказалась бессмысленной. Не на что было её изливать. Не для кого было гореть.

— Нет… нет, не может быть… — он упал на колени, и его тёмная фигура начала терять очертания, расплываясь. — Тогда зачем… зачем я всё это держал?

— А теперь ты можешь отпустить, — сказала я. В голосе моём не было сочувствия. Была констатация. — Или продолжить биться головой о стену собственной злобы. Выбор, как всегда, за тобой.

Он поднял на меня лицо. Ярость в глазах потухла, сменившись бесконечной, всепоглощающей усталостью. Столетней усталостью.

— Я… устал, — прошептал он. — Просто устал.

Он закрыл глаза. И его фигура, вся эта сгущённая тьма, медленно рассыпалась, как труха. Не ушла вглубь тумана, а растворилась в нём, став частью безразличного покоя Нави. Никакого прощения, никакого озарения. Просто — конец.

Нить оборвалась с глухим, сухим щелчком, будто лопнула струна.

Я стояла, дыша тяжёлым, холодным воздухом. На этот раз пустота внутри была другой. Она была тяжёлой. Как будто я проглотила кусок свинца. Боль этой души осела во мне не теплом, а холодной, инертной тяжестью.

Когда я вернулась, Кощей ждал.

— Ты справилась. Жёстко. Но иначе — нельзя. Такие души — раковая опухоль на границе. Их либо исцеляют правдой, либо ампутируют.

— А что стало с ним? — спросила я, садясь и чувствуя, как усталость костей пропитывает меня глубже обычного.

— Он перестал быть. Его «я», сцепленное с обидой, растворилось. Осталась лишь чистая энергия боли, которая теперь… питает границу. И тебя.

Значит, я стала немного больше. Не сильнее в человеческом понимании. Тяжелее. Более наполненной чужим мраком.

В тот вечер, закончив с прялкой, я вышла из избушки подышать (хотя дышать мне, казалось, было уже нечем). Лес стоял тихий, но я почувствовала…присутствие. Не души. Живого.

Я скользнула между деревьями, став частью тени. На опушке, у самой границы моего леса и обычного, стоял охотник. Молодой, испуганный. Он