Яга. Страж Нави - Ева Найт

Они заполняли широкую площадь Града Светлояр, как река во время половодья — шумная, пестрая, неостановимая. Крики торговцев, ржание коней, визг детей, далёкие звуки гуслей — всё это сливалось в один оглушительный гул, от которого звенело в ушах и слепило даже с закрытыми глазами. Я вжалась в спину Вакулы, чувствуя, как земля уходит из-под ног от этой качки из звуков и запахов.

— Не бойся, Ярка! — он обернулся, и его глаза сияли, отражая сотни огней. Он был в своей стихии. — Идём, я покажу тебе соколов! Или сластей хочешь? Мёд заморский есть!

Он схватил меня за руку — его ладонь была жёсткой, шершавой от работы, но сейчас казалась единственной твёрдой точкой во всём этом хаосе. Я позволила ему вести себя.

Мир людей оказался слишком ярким. Пряные запахи восточных сладостей, терпкий дымок жареного мяса, сладкая вонь мёда и перебродивших ягод — всё било в голову, как тяжёлое вино. Я привыкла к чистым запахам леса: хвоя, влажная земля, горькая трава. Здесь же всё было перемешано в одно густое, липкое варево.

— Гляди! — Вакула остановился у лотка, где сидел седой старик с соколом на руке. Птица была прекрасна и страшна одновременно. Её жёлтый глаз, холодный и бездушный, скользнул по мне, и я невольно отступила. Это был взгляд хищника, не знающего жалости. Совсем не такой, как у моей лесной сестрицы.

— Хочешь, куплю тебе перо? На память? — Вакула наклонился ко мне, и его дыхание пахло тёплым хлебом.

Я покачала головой. Мне не нужно было перо. Мне нужно было, чтобы он снова посмотрел на меня так, как смотрел вчера в лесу — как на единственное солнце. Но сейчас его взгляд скакал с лотка на лоток, с диковинки на диковинку.

Мы пробирались дальше. Я заметила, как на нас смотрят. На меня — с лёгким удивлением и снисхождением. Простая деревенская девка в выцветшей рубахе и поношенной понёве среди горожанок в цветных сарафанах с вышивкой. На Вакулу — иначе. Девушки задерживали на нём взгляд дольше, чем нужно. Он был высок, статен, и в его походке чувствовалась сила, рождённая не в поле, а у горна. Сила, которой можно гордиться.

— Вакула, — робко потянула я его за рукав, когда мы прошли мимо щитов, разрисованных ликами святых. — Может, пойдём туда, потише?

— Ещё рано! — Он засмеялся и, не отпуская моей руки, потянул к большому шатру, откуда неслись звуки бубна и смех. — Пойдём, скоморохов посмотрим!

В шатре было душно и тесно. Люди толкались, кричали, кидали медяки артистам. Я чувствовала, как меня начинает мутить от духоты и чужих прикосновений. И вдруг я увидела её.

Она сидела на резном стуле чуть в стороне от толпы, под балдахином из дорогой византийской ткани. Дочь градского купца, как шепнул кто-то рядом. Улита. Платье из алого сукна, шитое золотом, жемчуг в тёмных волосах, заплетённых в сложную косу. Она была прекрасна, как дорогая кукла, и смотрела на скоморохов с лёгкой, скучающей улыбкой.

И Вакула её увидел.

Он не сказал ничего. Не отпустил мою руку. Но я почувствовала, как он замер. Как его взгляд, секунду назад такой живой и обращённый ко мне, застыл на её фигуре. В нём не было восхищения — нет. Был интерес. Любопытство охотника, увидевшего новую, редкую дичь.

— Пойдём, — сказал он наконец, и голос его звучал чуть приглушённо. — Здесь душно.

Мы вышли из шатра. Он больше не тащил меня за собой, а шёл рядом, задумчивый. Вечернее солнце бросало длинные тени, и ярмарка постепенно затихала, превращаясь в море тихих разговоров и звонких монет.

— Красивая, да? — вдруг сказал он, не глядя на меня.

У меня в горле встал ком. Я знала, о ком он.

— Да, — прошептала я. — Красивая.

— Говорят, её отец пол-Грода держит, — продолжал он, будто размышляя вслух. — И она не замужем. Интересно, каково это — жить в таких палатах, носить шёлк…

Он говорил не о любви. Он говорил о другом мире. О мире, где нет запаха угля и пота, где стены не бревенчатые, а каменные, где красота — это не здоровый румянец и сильные руки, а бледность, жемчуг и тяжёлые ткани.

Моё внутреннее солнышко, обычно такое тёплое, сжалось в ледяной комок.

— Я устала, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим. — Может, вернёмся?

Он наконец взглянул на меня, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на вину.

— Конечно, Ярка. Прости. Я тебя затаскал.

Он снова взял меня за руку, но его прикосновение уже не было спасательным кругом. Оно было просто прикосновением. На обратном пути к постоялому двору он рассказывал о том, как будет ковать новый меч, как хочет выбить узор получше. Но я почти не слышала. Я слышала только эхо его слов: «Интересно, каково это…»

Ночью, в общей горнице, где храпели десятки людей, я лежала на жестком сеннике и смотрела в потолок. Вакула спал рядом, его дыхание было ровным и глубоким.

Я думала о лесе. О его тишине, которая была не пустотой, а наполненностью. О травах, которые не лгут. О моей сове, которая улетела, не оглядываясь.

А потом я подумала о том алом платье, вышитом золотом. О том, как просто быть красивой, когда у тебя есть жемчуг и сукно. И как сложно, когда твоя красота — это только светлые волосы да чистые глаза, которые завтра покраснеют от дыма кузни и бессонницы.

Впервые в жизни я почувствовала стыд. Стыд за свою простоту. За свои деревянные браслеты. За то, что моё самое большое сокровище — это знание, какой корень от какой хвори, — здесь, в этом ярком мире, ничего не стоит.

И в самой глубине, под этим новым, гнетущим чувством, шевельнулся старый, холодный страх. Тот самый, что шёпотом предупреждал меня в лесу.

«Он смотрит на солнце, но мечтает о звёздах. А ты, Ярина, всего лишь лучина. Яркая, но короткая. И однажды он захочет большего.»

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить запах папоротника. Но вспомнила только сладковатую вонь мёда и пыль с ярмарочной площади.

Глава 3: Тонкие нити

После ярмарки