Паган - Джессика Гаджиала

кормили одним дерьмом и которая сталкивалась только с сопротивлением, когда пыталась улучшить свою жизнь.

Дело сводилось к тому, что... она, черт возьми, уже заслужила поддержку. Этого было достаточно, чтобы я залез в свой счет, который не трогал много лет с тех пор, как купил дом на берегу.

Деньги просто лежали там, и я решил, что могу их использовать. Тем более ради благого дела.

Потому что в глубине души я знал, что Кеннеди это по плечу. Я знал, что она превратит это место в нечто потрясающее, найдет способ сделать его процветающим.

Потому что она все еще была голодна.

Может, не в физическом смысле, но в каком-то очень глубоком, душевном. Она хотела доказать себе, доказать всем, кто когда-либо в ней сомневался, кто отказывался в нее вкладываться, что она того стоит. Что она может восстать из пепла своего прошлого и, черт возьми, взлететь.

Когда я закончил свой рассказ, она начала улыбаться, глядя на меня глазами, в которых не было ни капли удивления, хотя образ грубого и неотесанного байкера и бойца должен был слегка померкнуть, когда она узнала, что на шестнадцатилетие я получил чертов Ламборгини.

— Так чем же пахнет салон «Роллс-Ройса»?

— Деньгами. — сказал я с ухмылкой. — Пахнет гребаными деньгами.

Она улыбнулась в ответ и потянулась, чтобы зацепить пальцем пряжку моего ремня. Впервые с тех пор, как я вошел, она почти прикоснулась ко мне.

— Тебе действительно стоило поговорить со мной об этом, прежде чем ты это сделал.

— А ты бы позволила мне это сделать, если бы я поговорил?

Ее губы дрогнули. — Нет.

— Вот почему мне пришлось сделать это у тебя за спиной. Ты слишком упрямая, черт возьми.

— Это ты упрямый.

— И это говорит женщина, которая спорит о том, кто из нас упрямее, — сказал я с ухмылкой, скользнув руками по ее бедрам и обхватив поясницу, прижимая ее тело к себе.

Ее руки уперлись мне в грудь, а голова на мгновение склонилась, пока она пыталась собраться с мыслями и надеть маску. Конечно, у нее ничего не вышло: все эмоции отражались на ее лице. Но я понимал, что ей нужно было защититься от чего-то, что пробудило в ней сильные чувства. Она подняла голову, и хотя она изо всех сил старалась не показывать своих эмоций, они читались в ее больших глазах и в глубине голоса. — Спасибо.

— Не за что, — сказал я, наклонился, чтобы на мгновение прильнуть к ее губам, и почувствовал, как она тает в моих объятиях. — О, есть одно условие. Оно тоже прописано в контракте. Я сделал все по закону, и все такое.

При этих словах она нахмурилась, а я отстранился, пролистал бумаги и указал на нужный пункт.

— Паган! — прошипела она, вытаращив глаза. — Нельзя использовать это слово в официальных документах!

— Да, девушка в офисе покраснела как рак, когда я добавил пункт о том, что стены не должны быть «цвета киски».

— Ну и какой цвет ты предлагаешь?

— Зеленый! — заявил Бенни из-за закрытой входной двери, давая понять, что он уже давно подслушивает. Я и не ожидал ничего другого. Было видно, что он едва сдерживается, чтобы не войти обратно. Конечно, отчасти это было связано с тем, что для него было выгодно расширение бизнеса. Но я склонен думать, что в большей степени это было связано с тем, что он просто любил Кеннеди, был рядом с ней и в горе, и в радости, изо всех сил старался о ней заботиться. Он хотел, чтобы она отдохнула от всего этого стресса.

— Или любой другой цвет, который не будет похож на вагину, — сказал я ей, возможно, даже слишком воодушевлённо, когда её щёки порозовели. Я мог бы целый день называть её «киской», но стоит произнести это научное слово, и она тут же превращается в школьницу. — Сходи в «Хоум Депо» и посмотри образцы. Выбери то, что тебе нравится, и ребята покрасят стены в течение следующей недели.

— Мне не нравится, что их заставляют делать всю эту работу ради меня.

Кеннеди была из тех, кто привык всё делать сама. Судя по её словам, именно она красила стены, прикручивала к полу кресла для стрижки и делала ещё кучу всего, что нужно было сделать. И хотя это, скорее всего, позволяло сэкономить деньги, мне нравилась её готовность запачкать руки.

За её внешней привлекательностью скрывалось много всего. Стоило взглянуть на неё, и всё, что вы видели, это большие голубые глаза, идеальные светлые волосы, пухлые губы и чертовски идеальное тело. Вдобавок ко всему она хорошо одевалась — в основном в платья и на каблуках.

Можно было подумать, что это всё, что она из себя представляет.

Но на самом деле она была умной, весёлой, решительной, милой, хорошей подругой, отличным работодателем и человеком, который мог посмеяться над собой, как это часто случалось в комплексе, в основном из-за Родерика, который вырос в семье с пятью, да, пятью сёстрами, так что он привык быть старшим братом.

Она была той самой, о ком все говорили, кого слишком легко бросали ради цыпочек, которые не вполне соответствовали ее образу.

Она была само совершенство.

И я не понимал, что за хрень она курит, если думает, что может предложить мне все это, как на Рождество, и что я вообще этого заслуживаю.

Я был не из тех, кто подвержен неуверенности в себе. Но при этом я никогда не позволял чужому мнению о себе влиять на мое отношение к себе.

Кеннеди, как оказалось, стала для меня во многом первой.

Она была первой женщиной, с которой я провел больше одной ночи, первой женщиной, которую я привел к себе домой, первой женщиной, которая готовила для меня, первой женщиной, о которой я узнал все, первой женщиной, с которой я занимался любовью, и первой женщиной, чье мнение имело для меня значение.

Это должно было меня напугать, привести в ужас. Для такого человека, как я, привыкшего жить так, как ему хочется, ни перед кем не отчитываясь, это должно было стать непростым испытанием.

Но в обмен на частичку этой свободы я получил Кеннеди.

По мне, так вполне равноценный обмен.

Что это значило в долгосрочной перспективе? Честно говоря, я и сам не знал. Я знал только, что мне нравится, когда она рядом. Мне нравилось просыпаться рядом с ее мягким телом, прижатым к моему. И, давайте признаем, мне нравилось держать ее грудь в руке. Потому что так мы спали каждую чертову ночь. Мне нравилось