Пламя ада - Кармен Мола

на родном языке? Возможно, он призывал африканских богов прийти ему на помощь или покарать белых, находившихся в этой комнате.

– Представь свинью, – снова подал голос мой друг. – А теперь то, как ее убивают. Тебе жаль это животное? Вовсе нет. Ее мясо… Поверь, если бы свинья могла, она поступила бы так же, как этот негр, – попыталась бы убить тебя. Сожрать. Но у рабов нет власти, власть принадлежит нам. – Он открыл портфель, достал бритву и, усевшись верхом на спину раба, схватил его за вьющиеся волосы и приподнял голову.

Я с ужасом смотрел на запрокинутое лицо и беззащитное горло раба. Он был еще подростком, и по его лицу катились слезы. Буря снаружи продолжала биться о защищающие нас стены. Мне казалось, я слышал хохот в ее завывании.

– Я хочу, чтобы ты научился владеть силой. – Мой друг поднес бритву к волосам раба и начал их сбривать.

На пол падали пряди окровавленных волос. Возможно, из-за охватившего его ужаса раб не чувствовал боли. Он словно пребывал не здесь и просто позволял делать все это с собой, хотя бритва оставляла на коже порезы и кровь текла по его лицу.

– Мне не нужна такая сила, – сказал я. – Позволь мне уйти. Я тебе не нужен.

– Почему ты не хочешь принять этот дар? Ты был моим другом!

– Ты не способен на сочувствие и уж тем более на дружбу. Ты делаешь это, чтобы доказать, будто ты выше меня.

– Ты же понимаешь, что покинешь «Санта Каталину» только в том случае, если сделаешь то, что я тебе скажу.

– Я согласен умереть.

На долю секунды надежда, что сейчас я умру, подарила мне иллюзию покоя, которого я не испытывал с того момента, как впервые посетил этот сахарный завод. Трусость мешала мне оборвать свою жизнь, но я был готов позволить своему другу отнять ее у меня, положить конец чувству вины и стыда, избавиться от пристального взгляда недремлющего ока. Как мог я быть таким наивным?

– Ты не умрешь, – сказал он мне и затем что-то приказал Высокому, и тот, будто тень, выскользнул из гостиной.

Мой друг порылся в своем портфеле и извлек оттуда металлический инструмент, похожий на сверлильный станок. Затем насадил на него сверло.

– Именно они, негры, познакомили меня с этим. Ранее я играл с другими инструментами. Помнишь, я рассказывал тебе о зубодере? Как-то я экспериментировал с проститутками. Всего-то нужно было увести их подальше из города, а затем наблюдать, сколько они протянут. Я думал, мне нравится растягивать пытку, а потом понял, что дело не во времени, а в контроле…

Голова чернокожего была почти обрита, оставалось лишь несколько прядей, и мой друг сбрил их, продолжая говорить:

– Мне приходилось самому зарабатывать на жизнь. Я скитался и наконец оказался в Кадисе. Там я нанялся на корабль, который совершал рейсы в устье реки Галлинас на Атлантическом побережье Африки. Оттуда возили рабов на Кубу, но сперва нужно было ловить их в джунглях, охотиться… И там, у коренных народов, я и познакомился с этими… играми, хотя дикари использовали другие, более примитивные инструменты. Они называли это лечением, но мы-то с тобой знаем, что это все обман. Неважно. В Европе мы тоже когда-то называли подобные вещи лечением. Я увидел, что они делают, и тоже захотел попробовать. И не ошибся – ощущение власти было всепоглощающим: негр, животное, – неважно, с кем ты это делаешь, главное, что существо полностью в твоих руках. Ты чувствуешь себя его хозяином. Скоро ты поймешь, о чем я. Видишь это сверло? Оно используется для трепанации. Осталось лишь вонзить его в череп, что я обрил для тебя. У коронки алмазные наконечники, она безо всяких усилий прорезает кость. Я покажу, как сделать, чтобы потом можно было приподнять крышку и увидеть мембрану, защищающую мозг.

– Ты спятил, если и вправду думаешь, что я стану это делать, – прошептал я.

– Это не предложение. Я говорю тебе, что так будет.

Я не заметил, как Высокий вернулся в гостиную. В тенях, отбрасываемых огнем в камине, я увидел его отекшее от выпивки лицо, водянистые, желтоватые глаза и пересохшие тонкие губы. Во взгляде Высокого не было души, только покорность прирученного зверя. А у его ног, свернувшись в позе эмбриона, – может быть, он успел ее ударить, не знаю, – лежала она. Эрмелинда. Рабыня со шрамами-созвездиями на лице.

Я старался не вспоминать об Эрмелинде с нашей последней встречи. Боялся, что, если начну о ней думать, о ее существовании вспомнят и на сахарном заводе. Не знаю, откуда взялись такие наивные мысли, но мне казалось, что таким образом я ее защищаю. Но теперь, увидев, как она свернулась у ног Высокого, я понял, что не найду в себе сил посмотреть в ее полное звезд лицо, а мой друг заставит меня сделать то, чего мне удалось избежать во время предыдущего визита. Он бы не проявил к ней сочувствия.

– Возьми его, не бойся. – Мой друг протянул мне бур.

Я стоял неподвижно. Тропический шторм усилился. Снаружи ливень с ветром наверняка вырывали деревья с корнем.

– Если ты не сделаешь этого с негром, я сделаю это с Эрмелиндой. Выбирай.

Мне хочется думать, что это был акт мужества. Если раньше я мог мечтать об искуплении, то после знал наверняка: моя душа никогда не обретет покой. Мне пришлось выбрать, и я до сих пор несу тяжесть этого выбора, совершенного в обмен на жизнь Эрмелинды. Я мог бы спастись, если бы не взял сверло, но она бы умерла. Мне не хотелось смотреть, как смерть сотрет красоту этой женщины, навсегда заставив побледнеть звезды на ее коже.

Мой друг зажал рабу голову. Наверное, чернокожий продолжил плакать и молиться на своем языке; вскоре я перестал различать его голос. До меня доносился лишь шум воды и ветра, набрасывавшихся на дом. Сверло дрожало у меня в руке, когда я приставил его к голове негра – туда, куда указал мой друг. По моей коже струился ледяной пот. Эрмелинда что-то сказала, возможно, попросила меня не делать этого. Никто не хочет напрасных жертв ради себя, этого требуют лишь боги и короли.

– Я помогу тебе стать смелее, – услышал я шепот друга.

Я вспомнил святую Каталину, мученицу, в честь которой назвали сахарный завод и корабль, доставивший демона на остров. Ее приговорили к смерти на колесе, усеянном лезвиями, которые сломались от прикосновения руки Создателя и не успели причинить ей вред.

Но в тот вечер чуда не произошло.

Сверло вошло в кожу раба. Я перемещал