До самой смерти - Миранда Лин

туманом. Пока он наблюдал за дорогой, поправляя кожаные перчатки и поля шляпы, я ждала, гадая, зачем он так принарядился.

Мгновение он расхаживал из стороны в сторону, а затем шмыгнул в ближайший темный переулок. Луна, что до сих пор была подарком судьбы, сгущала тени, и он знал об этом. Но я рождена для охоты, и крыши никогда меня не подводили.

Орин часто оглядывался через плечо, и я задумалась, чувствовал ли он, что я рядом. Нищие в переулках не обращали на него внимания. Казалось, его не заметил никто, кроме нескольких ночных бабочек, которых он обошел стороной. В конце концов он прислонился к стене возле «Барсучьей норы» и пару раз глянул на часы. Крыса подползла слишком близко, и он топнул ногой, чтобы спугнуть ее, но привлек внимание птиц, надеявшихся, что у него есть еда.

Из темноты доносился жуткий кашель местного жителя, который, казалось, болел большую часть жизни. Соседнюю подворотню оглашали исступленные вздохи и стоны. Орин начал насвистывать, силясь заглушить шум городского подполья. Обладая безупречным слухом, он выводил мелодию такую же запоминающуюся, как и его композиции для виолончели, но такую же темную, как его сердце.

Его точеный профиль было невозможно не узнать. Невзирая на мое истое отвращение, Орин был красив. Всегда гладко выбрит, с безупречно причесанными волосами. Он носил костюмы, будто важная персона, и даже его перчатки никогда не теряли блеска.

И он принадлежал мне. При этой мысли браслет на моем запястье запульсировал, и, когда Орин перестал насвистывать и порывисто обернулся, словно его брачные узы тоже отозвались пульсацией, я сделала резкий вдох и пригнулась. На всякий случай. Выглянув снова, я успела заметить, как мелькнули полы его сюртука – он вошел в «Барсучью нору». Еще две секунды – и я бы его упустила.

Я перепрыгнула через перила и спустилась по стене старого жилого дома, на котором пряталась. Как бы невзначай перешла мощеную улицу и заглянула в окно. Орин сел на диван в дальнем углу обветшалого зала, расположившись спиной к двери. Проверив, что капюшон на месте, я хотела было надеть маску, но решила обойтись без нее и вошла.

Казалось, никто не заметил, как я села за высокий столик возле двери. Когда Орин заказал два напитка и снял перчатки, я затаила дыхание, рассматривая его ладони. Не сомневалась, что на них будет имя. Но они оказались чисты. А я так отвлеклась, что чуть не проглядела женщину, которая пересекла зал, как только подали выпивку.

У нее были волосы длиной до подбородка, красивые миндалевидные глаза и утонченные черты. Я заглушила резкий вздох тыльной стороной ладони.

Какие у Ро дела с Орином?

27

Ро всю жизнь держала меня на расстоянии, и я только сейчас это осознала. Когда меня лишили титула и мой мир рухнул, она не пришла. И появилась не раньше, чем я оказалась на ее территории – в Алом квартале. Да и тогда велела мне идти по коридору прямиком к…

Боги.

Она указала путь к Орину, который поджидал в переулке и ранил меня ножом. Наверняка бы приволокла на поводке, если бы я не следовала покорно ее указаниям. Кожа покрылась мурашками. И тогда вспыхнула ярость. Зародилась в груди и разошлась по всему телу, да так, что задрожали пальцы, сердце пустилось вскачь и перед глазами все застлала красная пелена. Неважно, в какую игру меня впутали и как нелепо я выглядела прежде, – узнав правду, я почувствовала себя еще большей дурой.

Но что особенно меня задело, от чего по спине пробежал холодок и стало трудно дышать, так это от мысли, что Ро могла быть заодно с Маэстро. Неужели все это время, все эти годы она работала с величайшим главарем преступного мира? Любой, кто заслуживал своей смерти, знал, что нужно держаться от него подальше. Не может быть, чтобы она связалась со слугой, но не имела дел с хозяином. Я не понаслышке знала, что Ро предпочитала водиться с верхушкой.

Сперва я задумалась, не любовники ли они с Орином. Ро вполне на такое способна, но я еще плохо знала своего дражайшего мужа, чтобы утвердиться в этом предположении. За время долгого разговора они ни разу не наклонились друг к другу. Изредка дружелюбно улыбались, но в основном сохраняли серьезные лица.

Нервы накалились до предела, гнев подталкивал меня встать и подойти. Сообщить, что я поймала их с поличным. Но я, как и всегда, сдержалась, позволяя правде и дальше складываться в единую картину. Они оба мне не нужны, и я увидела достаточно. Но все равно чувствовала, как внутри назревают сомнения.

На мой столик налетел пьяный мужчина. Я почти не обращала на него внимания, пока он не повернулся ко мне со слюнявой улыбкой, продемонстрировав ровно три желтых зуба. Окинул меня окосевшим от алкоголя взглядом, но, вмиг все осознав, отшатнулся и врезался в другой стол.

– Дев…

– Тихо, – оборвала я, схватившись за Хаос на бедре.

Он замер и обмочился, когда я встала. В этот миг то ли злость, то ли иссякшее самообладание, а может, и магия желали, чтобы я сорвалась. Пала жертвой жажды убийства, таившейся глубоко во мне. Полоснула невинного человека по горлу и наблюдала, как он истекает кровью. Поступила бы в духе многих моих предшественниц. А затем, стоя в луже крови, смотрела бы, как люди с криками бросаются врассыпную. Орин нашел бы подтверждение всему, что думал обо мне.

А я бы, черт подери, улыбнулась. Дождалась бы появления Смерти, чтобы понаблюдать за воцаряющимся хаосом, причиной которого стала моя злость. Вполне вероятно, что пьяница не безвинен. Наверное, он совершал мерзкие поступки, как и все. Как и я, даже в своих ядовитых мыслях.

Я вышла из-за стола, чувствуя, как колотится сердце. Как прерывается дыхание. Я утопала в мысли о том, что, возможно, остальные Девы испытывали нечто подобное перед тем, как сходили с ума. Может, настал переломный момент.

Я заставила себя образумиться. Не поддаваться эмоциям. Соображать. Все вращалось вокруг одного человека. Каждая ниточка вела к Дрекселю Ванхоффу, Маэстро, чудовищу. И Орин был его слугой, но я скорее выколю себе глаза зубочистками, чем стану иметь с ним дело, когда так зла.

Казалось, будто мир медленно погружался в безумие, все его обитатели, поддавшиеся невиданному прежде отчаянию, нуждались в спасении. От слабого запаха, доносившегося из притона, который располагался неподалеку от «Предела страданий», подступила тошнота. Я гадала, восседал ли Дрексель там, в излюбленном зале, развалившись