Эндорфин - Лана Мейер

и прижимаю конверт к груди. Чувствую, как он жжёт сквозь ткань платья, как физическое доказательство предательства. Я уверена, что там что-то очень плохое…я раскрываю конверт, бегло изучая предоставленную информацию.

Документы. Официальные, с печатями, с датами. Я пробегаю взглядом по строчкам, и мир вокруг меня замедляется. Лодка, вода, причал впереди – всё становится нечётким, как будто кто-то убрал резкость, оставив в фокусе только эти слова на бумаге.

Траст.

Имена моих родителей.

Дата основания – за год до их гибели.

Я читаю дальше, и руки начинают дрожать, и бумага шуршит между пальцами, и я думаю: это не может быть правдой, это не может быть правдой, потому что если это правда – то всё, что я знала о своей жизни, о том почему я осталась одна, почему бабушка не могла платить за лечение, почему я оказалась в Дубае без ничего – всё это рассыпается.

Мои родители были хранителями траста.

Не просто врач и юрист, не просто два человека, которые погибли в вертолёте. Они были хранителями архива, в котором хранилась информация, способная уничтожить десятки влиятельных людей. Они знали, что делают что-то опасное.

Но кто-то молчал.

Очень много лет молчал.

Пока я работала хостес, пока бабушка умирала в больнице, пока я соглашалась на всё что угодно лишь бы выжить…где-то существовал траст с моим именем, который я не могла получить, потому что нужный человек просто не сказал мне о нём.

Что? Этого не может быть.

Уму непостижимо. Я просто не могу в это поверить.

Масштаб треша даже не сразу доходит до меня, поскольку все равно не сравнится с тем, что только что произошло на яхте.

Мне нужно все это переварить, черт возьми…

Внезапно, замечаю вертолёт приземляющийся на пирсе, мгновенно считывая с него фамилию Форд. Черт, черт, черт…

Откуда Кайс знал, что он уже в курсе? А как же Кипр и сервера? Он уже слетал на остров? Когда я выхожу из лодки, Дэймос стоит и ждёт меня у вертолета: я могу разглядеть высокий силуэт на фоне летательного аппарата, и даже на расстоянии я чувствую его взгляд на себе. Тяжёлый, полный вопросов, которые я не хочу слышать. Сердце колотится так, что больно дышать, и в голове только одна мысль, которая повторяется снова и снова:

Как я посмотрю ему в глаза?

Как солгу ему снова?

Как скрою то, что в сумке?

Когда я подхожу к Дэймосу, я замечаю напряжение в его плечах, как сжата челюсть моего мужа…осознаю: он чертовски зол и хочет ответов. Но при охране, судя по взгляду, он говорить не намерен. Если честно, я тоже.

Я должна дать ему какие-то версии, не раскрывая правды, которая убьёт Мишу.

Он протягивает мне ладонь, но не как жест помощи, а как требование. И я беру её, ощущая его теплые пальцы. Он смотрит на меня долго, изучающе, как будто пытается прочитать что-то в моём лице, и я опускаю глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Он ведёт меня к вертолёту, и мы молча садимся внутрь. Яхта Кайса становится всё меньше, всё дальше, исчезает в дымке над озером, и я сижу рядом с Дэймосом, чувствуя вес конверта на коленях, вес сумки с ядом, вес лжи, которую несу, и знаю: это только начало, это только первый шаг на пути, который приведёт меня либо к спасению Миши, либо к разрушению всего, что у меня есть.

Через пятнадцать минут мы приземляемся на крыше здания, где находится пентхаус. Дэймос открывает дверь и выходит, протягивая мне руку, и я беру её, после мы направляемся к лифту. Всё это время он не говорит ни слова и я тоже молчу, потому что слова сейчас бесполезны.

Лифт везёт нас вниз, пока я разглядываю наше отражение в зеркальных стенах: я маленькая и хрупкая с красными глазами и бледным лицом, а он такой высокий и напряжённый, как пружина, готовая распрямиться. Мы выглядим как два человека, которые стоят на краю пропасти и не знают, прыгать или отступить. Уже слишком поздно отступать, может, мы уже падаем, просто ещё не ударились о дно.

Двери лифта открываются, и мы выходим, молча идём по коридору, наконец он открывает дверь пентхауса и пропускает меня внутрь. Я прохожу, останавливаясь посреди гостиной. Стою спиной к нему, не оборачиваясь, потому что не могу посмотреть ему в глаза и солгать. Дверь закрывается за нами и щелчок замка звучит так громко в тишине, что кажется выстрелом.

– Зачем ты пошла к нему? – наконец звучит простой вопрос.

И тишина, которая повисает после этого вопроса, тяжелее любого ответа, который я могла бы дать.

– Зачем ты пошла к нему? – повторяет Дэймос, когда я не отвечаю, и голос становится чуть жёстче, настойчивее.

Оборачиваюсь медленно, он стоит в нескольких метрах в оборонительной позе: руки в карманах, плечи напряжены, желваки играют над челюстью. Глаза, которые обычно видят меня насквозь, сейчас полны вопросов, на которые я не хочу отвечать. Я делаю вдох: глубокий, дрожащий, и начинаю говорить, и слова выходят ровнее, чем я ожидала, но каждое из них – ложь. Точнее, наполовину ложь, а наполовину правда.

– Он пригласил меня, – говорю я тихо, осознавая, как могу все ему предоставить. – Сказал, что хочет поговорить, что это касается моих родителей. Сказал, что ты мне что-то недоговариваешь, и не надо делать вид, что это не так, Дэймос. Предложил мне сделку – информацию о моих родителях, о трасте, в обмен на… – останавливаюсь, потому что не могу закончить, не могу сказать "в обмен на тебя", "в обмен на твою смерть", просто не могу. – То, чтобы следить за тобой. Достать необходимую ему информацию.

– Почему ты не сказала мне? Немедленно не позвонила?! Что он вообще с тобой связался? Как?!

– Кто-то из персонала подложил мне старый телефон, а на нем была запись. Неважно, Дэймос. Ты не можешь все контролировать: ты и тогда был уверен в охране, но они подпустили ко мне девушку с кислотой…

– Ты считаешь, это блядь, нормально? Ты идешь на встречу с бывшим, как ни в чем небывало, нося фамилию «Форд»? – чеканит он, явно сдерживая внутри себя полный спектр эмоций. – Я расцениваю это как предательство, Мия, и даже не нахожу слов. Не нахожу в себе даже сил кричать на тебя или наказывать тебя. Я просто блядь, бесконечно разочарован, – в его голосе слышится реальная уязвимость и отчаяние и это чертовски сильно ранит меня.

И это ранит.

Больнее,