Эндорфин - Лана Мейер

сильно ошиблась, не выбрав меня прямо сейчас. Возможно, я даже смог бы сохранить ему жизнь, будь ты сговорчивее, – и я опять получаю бесконечную дозу манипуляций, от которых кружится голова.

Мои ноги дрожат, а в ушах звенит, и я не знаю, как я ещё держусь…как не упала, как не закричала, как не сломалась окончательно.

Дэймос

Телефон звонит, когда я нахожусь в частном самолете и готовлюсь к полету на Кипр. Я так устал, что заснул. Беру трубку раньше, чем успеваю проснуться до конца – рефлекс, выработанный годами. Когда звонок раздается в такое время. он означает только одно: что-то пошло не так.

– Дэймос, – голос Николь звучит иначе, чем обычно, и я слышу это мгновенно. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Я должна была сказать раньше. Я не должна была этого делать, но я сделала, и теперь…только поклянись, что не будешь рубить с плеча. Что не уволишь меня. Я сама очень запуталась, но ты скоро все поймешь.

– Николь, – перебиваю я, и голос выходит тише, чем я планировал, тем опаснее. – Что за бред ты несешь. Говори.

Пауза. Секунда, которая ощущается как минута.

– Мия уехала к Кайсу, – произносит она наконец, и три слова падают в тишину как камни в воду. – Я помогла ей. Она попросила меня отвлечь охрану, и я согласилась. Сказала, что это важно, что ей нужно только несколько часов.

Несколько часов.

Встаю с кресла, не осознавая что буквально подпрыгиваю на месте. Тело двигается само, пока мозг ещё обрабатывает информацию. Подаю знак стюардессе, что не полечу и вылет нужно отложить. Сжимаю телефон так, что костяшки белеют, и заставляю себя дышать ровно.

– Куда, – говорю я, и это не вопрос, это требование, короткое и холодное как лезвие.

– На яхту Кайса, – голос Николь становится тише, и я слышу, как она делает вдох, готовясь к следующему. – Посреди озера. Он каким-то образом передал ей телефон через персонал, потребовал встречи. Охрана уже ищет крота среди персонала, они будут наказаны. Дэймос, я уверена, он пригрозил ей чем-то серьезным, вызвав на встречу. Не знаю всех деталей того, чем именно он её шантажировал, она не сказала мне всего. Но она была напугана по-настоящему. Не просто взволнована – именно напугана, так, как пугаются люди, которым угрожают чем-то конкретным и реальным.

– Чем, – говорю я коротко.

– Я думаю… – Николь делает паузу, и я слышу, как она подбирает слова, взвешивает каждое. – Я думаю, он угрожал тебе. Твоей жизни. Или твоему делу. Чем-то настолько серьёзным, что она решила пойти одна, не говоря тебе. Именно поэтому она так старательно скрывала от меня детали – боялась, что я скажу тебе раньше времени и ты вмешаешься.

Она пошла туда, чтобы защитить меня.

Одна.

На яхту Кайса.

Дура…

Что-то в груди сжимается резко и болезненно, как будто кто-то сдавил сердце в кулаке, и я закрываю глаза на секунду, и за этой секундой – картина, которую я не хочу видеть: Мия одна посреди озера, Кайс напротив, и никого рядом, кто мог бы её остановить или защитить.

– Она была очень решительна. Я думала, что смогу её остановить, но не смогла. И тогда решила позвонить тебе, потому что молчать было хуже.

Молчу секунду, две, потому что если открою рот прямо сейчас, скажу что-то, что нельзя будет взять обратно, и Николь не заслуживает этого. Не сейчас, не после того как всё-таки позвонила. И я закрываю глаза, и считаю до трёх, и говорю ровно, каждое слово отдельно:

– Координаты яхты.

– Уже отправила на второй телефон.

– Вертолёт.

– Готовят. Подлетит к трапу самолета.

Восемь минут.

Мия одна на яхте Кайса посреди озера, и она, вероятно, думает, что делает правильно, что жертвует собой ради меня, что я не узнаю, что она справится сама, и я думаю: господи, какая же она упрямая, какая невозможная.

– Николь, – говорю я, уже двигаясь к гардеробной, уже натягивая одежду одной рукой пока другая держит телефон. – Когда это все закончится, мы поговорим. О том, что значит работать на меня и принимать решения за моей спиной. Если ты не найдешь адекватных объяснений своему неадекватному поведению, мы попрощаемся. И ты больше никогда не найдешь хорошую работу.

– Понимаю, – отвечает она спокойно. – Я смогу тебе все объяснить, но чуть позже.

– Но сначала, – добавляю я, и голос становится чуть тише, и в нём появляется что-то, что я не планировал туда вкладывать. – Спасибо, что позвонила.

Она молчит секунду.

– Береги её, – говорит она наконец. – И себя.

Вешаю трубку и иду к лифту, и в голове только одна мысль, которая повторяется снова и снова, как мантра, как приказ самому себе:

Успею.

Должен успеть.

Мия

Прежде чем отпустить меня, Кайс вдруг достает из внутреннего кармана пиджака коричневый и потёртый конверт, и протягивает его мне.

– Кстати, Мия, – будто невзначай подает голос он. – Эти документы, которые Дэймос скрывал от тебя все это время обязательны к изучению. Возможно, они откроют тебе глаза на твоего «принца» и тебе будет легче выполнить мою просьбу.

Я уже и не знаю, чего ждать от этих бесконечных новостей и «сюрпризов». Беру конверт дрожащими руками.

– Ведь ты тоже была для него сделкой, Мия. Ты же знаешь, как жесток мир мужчин, которых ты выбираешь. В нём нет чувств, только расчет и интересы. Он использовал тебя с самого начала. Как и я. Разница только в том, что я не притворяюсь, а раскрываю всю правду.

Я гляжу на конверт, как на бомбу, пока внутри меня все разваливается на части. Мне больно глотать от волнения, и я хочу вышвырнуть этот конверт в озеро. Хочу не знать, что внутри, но уже поздно. Слова Кайса въелись в мозг, уже не выкинуть их, не забыть.

Сделка.

– Теперь иди, – отпускает Кайс и голос его становится жестче. – И помни: ни слова о нашем разговоре. Скорее всего, о нашей встрече он уже знает, но ты должна ему искусно соврать, да что угодно. Если расскажешь, я узнаю, поверь и мальчик умрет.

– Ты чудовище, – шепчу я и мысленно добавляю: «Гори в аду, тварь».

Кайс кивает охраннику и тот помогает мне спуститься в лодку, которая покачивается у борта яхты. Я сажусь на скамью, сжимая конверт в одной руке и сумку с ядом в другой, и лодка отчаливает. Мы плывём к причалу и я оборачиваюсь, наблюдая за Мансуром на палубе: он стоит, скрестив руки на груди и смотрит на меня с легким безумием. Я отворачиваюсь, не в силах больше смотреть на него,