Ее безумные звери - Э. П. Бали

поднимаю на него взгляд, он подпирает голову кулаком и смотрит на меня с глуповатой улыбкой.

— Я знал, что ты меня подлатаешь, Регина. Как подлатала мое сердце.

Ракель и Коннор фыркают от смеха, а я пытаюсь скрыть вспыхнувший на щеках румянец.

Когда я заканчиваю, Минни дает мне новую раскраску, и мы начинаем занятие. Дикарь берется за дело с азартом, громко заявляя, что Косе стоило бы здесь быть — в книжке была целая страница с морскими гадами. Мы хихикаем, наблюдая, как Ксандер берет черный карандаш и со злостью заштриховывает страницу с феями и мухоморами.

После уроков мы с Дикарем усаживаемся на мягкую траву на заднем дворе школы и открываем букварь, специально созданный для волков, обучающихся письму.

— Я знаю почти весь алфавит, но вечно путаю буквы в середине, — говорит он, сосредоточенно глядя на крошечного вомбата, которого окрестил Гренкой, потому что тот пытался стащить его горячий бутерброд с ветчиной и сыром на ланче.

Он держит Гренку на спине, направив его «хозяйство» в сторону травы. Одной рукой Дикарь держит влажную салфетку и щекочет джои, заставляя его пописать. Это приходится делать по многу раз в день, имитируя действия матери в дикой природе, чтобы малыш не намочил сумку.

— Давай, — командую я. — Читай вслух, а потом будем обводить… Аргх! — я отпрыгиваю в сторону, едва увернувшись от струи мочи.

— Почти попал, — посмеивается Дикарь, целует Гренку в макушку и прячет его обратно в мешочек на шее.

Я качаю головой, и мы приступаем к работе. Дикарь, впрочем, всегда на шаг впереди: он отказывается делать что-либо, пока я не пообещаю поцеловать его за каждый успех.

После ужина я валяюсь на диване в нашей гостиной с Юджином и болтаю по видеосвязи со своими анимами перед отбоем. Мы замышляем месть Долоресу и план по спасению наших нимпинов. Я так привыкла к Генри на плече, что без него чувствую себя осиротевшей. Черри все еще не нашлась, и это прискорбно — Сабрине сейчас бы не помешала ее помощь. Но у меня нехорошее предчувствие насчет нашей маленькой красной подружки, и в глазах Минни я видела ту же мысль. Дикарь, должно быть, думал о том же сегодня утром, потому что всучил Сабрине контрабандный телефон, заявив, что ей полагаются льготы как жертве похищения. Она тут же вцепилась в трубку, уже планируя, какими стразами обклеит чехол.

Попрощавшись с друзьями, я целую Юджина в хохолок и иду в спальню. Парни после ужина ушли в спортзал, но кровати Косы и Ксандера в передней комнате все еще пусты. За ними, в сумраке дальней комнаты, стоит наша гигантская общая кровать, которую я делю с Дикарем и Лайлом. Я прокрадываюсь внутрь и, когда глаза привыкают к темноте, замираю на месте.

Коса лежит, прижавшись головой к груди Дикаря, мой волк крепко обнимает его. Рядом с ним на животе спит Лайл — по мерному движению его обнаженной мускулистой спины понятно, что он в глубоком сне. А с другой стороны, словно поддавшись невольному порыву от усталости, лежит Ксандер: без рубашки, закинув руку на глаза, будто даже во сне он не в восторге от этого мира. Должно быть, они так вымотались после тренировки, что просто рухнули в одну постель по инерции.

В груди разливается тепло.

Никто из них не заметил моего появления, все спят ровно и глубоко. С легкой улыбкой я сажусь в кресло у стены, откуда их хорошо видно, и накрываю голые ноги пледом. Сижу, подперев голову рукой, и просто смотрю на них.

Четверо мужчин, которые должны быть моими. Опасные, смертоносные, неуравновешенные самцы, которых мне навязала судьба.

Дикарь дергается и рычит во сне, и мой взгляд снова приковывают названые братья. Что заставило Косу искать утешения у брата? То же самое, что заставило его сбежать после того, что случилось в «Жемчужине джунглей»?

Я?

Внезапно на глаза наворачиваются слезы, а в животе поселяется тяжелое чувство. Долгое время я чувствовала себя непрошенным гостем, наблюдающим за чужими жизнями. Невидимкой без места в обществе. Но последние месяцы дали мне понять, что место у меня есть. У меня есть прекрасные, сильные, добрые друзья. Лайл и Дикарь души во мне не чают, ежедневно признаются в любви и исполняют любую прихоть.

Но у моей души пять частей. И три из них меня не хотят. В груди все еще зияет пустота. Пещера там, где должно быть сердце.

Я выхватываю телефон и делаю снимок, а затем прижимаю экран к груди, будто пытаясь заполнить внутренние пробелы их образами.

Воздух в комнате будто меняется, я чувствую внутренний толчок и открываю глаза — только чтобы встретиться с пристальным взглядом Косы. В темноте его светлые глаза сияют, как сапфиры. Красивые и необузданные. Словно кристаллизованная мощь.

У меня каждый раз захватывает дух при виде него.

Дыхание спирает: он поднимает руку, протягивая ее мне. Как предложение. Как приказ. Это так неожиданно, что я на миг цепенею, а затем по спине пробегает искра азарта и волна облегчения.

Он все-таки хочет меня. Или это что-то другое?

Выбравшись из кресла и отложив телефон, я нерешительно подхожу к краю кровати, гадая, как мне втиснуться между всеми этими спящими телами.

Коса отодвигается назад. Лайл приоткрывает один янтарный глаз и перекатывается на бок, освобождая место. Коса убирает руку Дикаря, и я вижу свое место. Перелезаю через Дикаря и осторожно ложусь.

Устроившись между волком и акулой, я снова смотрю на Косу. Он наблюдает за мной, и взгляд его нечитаем. Эти глаза всегда видели меня насквозь. Заглядывали в саму суть, будто я была препарирована для его изучения. От этого по коже бегут мурашки, и становится почти не по себе. Но сегодня в его взгляде есть что-то еще. Судя по словам Дикаря, он должен помнить все, что было той ночью в «Жемчужине». Ночью, которой никто не ожидал.

Ведь та Большая белая акула, которую я встретила много месяцев назад, приняла решение, из-за которого меня едва не казнили. Он смотрел на меня без капли сострадания, без единой эмоции и решил, что я заслуживаю смерти.

— Ты ведь хотел убить меня когда-то, — шепчу я. — Это все еще так? Ты все еще желаешь мне смерти?

Глава 36

Коса

Вопрос Аурелии звучит в лоб, но в нем столько неприкрытой уязвимости, что темное чувство прошивает мои внутренности, точно выстрел. Оно разрывает меня в клочья.

Ее лицо — когда я увидел ее сидящей в кресле, наполовину скрытой тенью, наполовину