Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Император Ли Хён слушал, не перебивая. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз вспыхнула искорка холодного раздражения. Он видел не просто зависть, а старую, как мир, тактику всех придворных, чье влияние пошатнулось: найти самую уязвимую точку противника и нанести удар через сомнения правителя. Он понимал, что Пак Мун Сон пытается вернуть себе утраченные позиции, используя его, императора, как орудие мести.

«Ты говоришь о контроле над моим разумом, — думал Ли Хён, — только потому, что сам его потерял — контроль над ситуацией и над моим здоровьем».

Он был мудрым правителем. И мудрость подсказывала ему, что в словах старого лекаря, как в любом яде, была толика правды. Да, сильные средства могли быть опасны. Да, доверять кому-то единоличный контроль над своим здоровьем — рискованно. Сомнение, крошечное и ядовитое, как семя плевела, упало в плодородную почву его разума. Он не верил в колдовские нити, но верил в природу власти и в то, что любое влияние нужно балансировать. И еще он верил в то, что самый ценный инструмент нужно оберегать, даже если для этого придется надеть на него наручники, сделанные из того же золота, что и его награда.

«Хорошо сыграно, Пак, — мысленно похвалил он лекаря. — Ты бьешь не в ее знания, а в мой страх потерять контроль. Это достойно уважения. Жаль, что твоя изворотливость не направлена в более продуктивное русло».

— Твоя забота тронула меня, Пак Мун Сон, — наконец произнес император, и его голос был ровным, но в нем не было и тени прежней теплоты. — Я ценю твою преданность.

Лекарь почтительно склонил голову, скрывая торжествующую улыбку. Он добился своего. Сомнение было посеяно.

— Однако, — продолжил император, и его слова прозвучали как удар гонга, — знания Хан Ари принесли трону неоценимую пользу. Было бы несправедливо и неразумно отказываться от них из-за… гипотетических опасений.

Он поднялся с ложа, его фигура вновь обрела властную осанку. Он принимал решение — не как человек, которому внушили страх, а как стратег, укрепляющий свои позиции. Решение, которое должно было удовлетворить бдительность придворных, обезоружить врага и защитить ценный актив — все одновременно.

— А потому я издам следующий указ, — провозгласил он. — Хан Ари сохраняет свой статус Помощницы в аптекарских покоях и все данные ей привилегии. Ее работа по систематизации знаний будет продолжена. Но… — Император сделал эффектную паузу, глядя прямо на Пака, — дабы развеять все кривотолки и обеспечить ее же собственную безопасность от необоснованных подозрений, отныне вся ее работа будет вестись под надзором специально приставленного слуги из канцелярии Амгун. Этот человек будет отвечать за логистику, учет трав и… за безопасность.

Это был гениальный компромисс. Со стороны это выглядело как уступка Пак Мун Сону — Ари ставили под контроль. Но на деле император убивал двух зайцев одним выстрелом. Он не отдавал ее под надзор врагам из медицинской фракции, а приставлял к ней человека своего брата — верного слугу Амгун, который будет не шпионить за ней, а защищать под видом надзора. Формально — для «избежания кривотолков». По сути — для прикрытия и дополнительной безопасности. Это был не замок на ее двери, а личная стража у порога.

Лекарь Пак понял это мгновенно. Его лицо осталось каменным, но в глазах мелькнуло осознание поражения. Он надеялся вырвать с корнем сорняк, а вместо этого его пересадили в самую укрепленную оранжерею дворца под охрану дракона. Он надеялся на ее изоляцию или хотя бы на передачу под контроль своих людей. Вместо этого ее еще прочнее привязали к самой могущественной силе во дворце — к принцу Ёнпхыну и его Амгун.

— Ваша мудрость безгранична, Ваше Величество, — пробормотал он, скрывая ярость за ширмой почтительности. Каждое слово далось ему ценой невероятного усилия, словно он глотал раскаленные угли.

Выйдя из покоев, Пак Мун Сон остановился в тенистой галерее. Его руки дрожали. Он смотрел на свои пальцы, эти тонкие, умелые инструменты, что держали иглы и взвешивали яды, и они казались ему вдруг беспомощными и чужими. Он проиграл битву, но не войну. Война только начиналась. И он понял, что отныне его оружием будет не открытое противостояние, а терпеливое, методичное отравление почвы, на которой она росла. Он должен был не напасть на цветок, а выжечь землю под его корнями.

Он, знаток ядов, будет действовать как самый терпеливый из них — медленный, накопительный, невидимый до последнего момента. Он будет искать слабости не в ее снадобьях, а в ее связях, в ее прошлом, в тех немыслимых знаниях, источник которых был скрыт. Он превратит ее дар в предмет подозрения, ее успех — в угрозу, а ее покровителей — в ее же тюремщиков. Это будет не убийство, а алхимическая реакция, в результате которой золото доверия должно было превратиться в свинец подозрения.

Император остался один. Он понимал, что Пак Мун Сон был болен. Но болезнь его была особого рода — это был яд затмения разума. Яд, который вырабатывался в душе человека, столкнувшегося с тем, что вся его картина мира, все его многолетнее служение оказались построены на песке перед одним простым фактом: простая девушка с горстью трав может больше, чем он со всеми своими свитками. И этот яд был куда опаснее любой белладонны, ибо не имел противоядия, кроме полного уничтожения источника боли.

Он подошел к столу, где стоял кувшин с недопитым успокаивающим чаем. Он поднес его к носу и вдохнул знакомый аромат. Аромат покоя. Аромат ее рук.

«Связать разум… — усмехнулся он про себя. — Глупец. Если бы она и хотела кем-то управлять, то начала бы с моего брата. А его волю не сломить ни одним зельем в мире Она и так уже водит его за нос одним лишь взглядом своих загадочных глаз, даже не подозревая об этом».

Он отхлебнул чаю, и горьковатый вкус показался ему на удивление приятным. В этом была изящная ирония: его брат, человек, чья работа — контролировать всех и вся, сам попал под чары той, кого должен был контролировать. И он, император, с наслаждением наблюдал за этим спектаклем, зная, что самая надежная цепь — это не приказ, а тихая, невысказанная привязанность. И эту цепь он только что выковал своими