Доктор-попаданка. Служанка в доме Ледяного дракона - Диана Фурсова

как будто зверь внутри поднял голову. Потом он резко рванул кисть, и ремень, удерживающий его, треснул от холода. Дозорные отшатнулись.

Он полоснул собственную ладонь — коротко, грубо, без жалости к себе. Кровь выступила тёмной каплей и тут же пыталась схватиться инеем.

Марина шагнула к нему, схватила его ладонь — через ткань — и прижала к перволёду у колонны.

В тот же миг руны на полу вспыхнули так ярко, что зал залило голубым и золотым одновременно.

— Нет! — закричала Серафина. — Это не по протоколу!

— Протоколы лечат бумагу, — прошептала Марина. — А я лечу живое.

Холод ударил. Потолок застонал. По кругу пола побежали ледяные молнии, но теперь в них были золотые нити — как сосуды, которым вернули кровь.

Айсвальд резко вдохнул — и в этом вдохе было страдание.

— Держись, — прошептала Марина ему. — Это операция. Будет больно.

— Я… — выдохнул Айсвальд, — я не… выдержу…

Марина прижалась лбом к его лбу — коротко, почти случайно, но так близко, что они стали одной линией дыхания.

— Выдержишь, — сказала она тихо. — Потому что я держу. Слышишь? Я держу.

И тогда произошло то, чего Марина не ожидала: Айсвальд не оттолкнул. Не заморозил. Он на секунду… опёрся на неё. Слабостью, которой стыдился, и потому доверил только ей.

— Я боюсь, — выдохнул он так тихо, что это было хуже признания в любви. — Я боюсь… стать не собой.

Марина закрыла глаза.

— Я тоже боюсь, — сказала она. — Но я остаюсь.

Она подняла руку с меткой и прижала запястье к их соединённым ладоням, замыкая круг: её метка — его кровь — перволёд — сердце пакта.

Лоррен взвыл, бросился к кругу, но волна холода с золотом швырнула его назад. Он ударился о камень, поднялся, лицо перекосилось.

— Ты не понимаешь! — закричал он. — Пакт должен принадлежать Совету! Иначе Север будет… диким!

— Север и так дикий, — выдохнула Марина, не отрывая рук. — Вы просто хотите сделать его удобным.

Кальден вытащил из-за пояса печать треснувшего круга, шагнул к рунам.

— Я закрою! — рявкнул он.

— Не трогай! — крикнул Айсвальд, и в этом крике был уже не холод — гнев.

Кальден бросил печать в круг.

Печать ударилась о руны — и мгновенно покрылась инеем, треснула пополам. Как будто сам пакт оттолкнул чужое.

Серафина вскрикнула и попятилась.

Марина почувствовала, как внутри неё что-то рвётся. Не плоть — сила. Метка стала горячей. Золотая нить внутри неё вспыхнула и потянулась, как живая.

— Марина… — Айсвальд выдохнул её имя так, будто держался за него.

— Смотри на меня, — прошептала Марина. — Только на меня.

И в этот момент она поняла: “операция” — не про лёд. Она про страх. Про одиночество. Про то, что Айсвальд всю жизнь держал холод как броню, а теперь броню надо снять, иначе она его убьёт.

— Прими, — сказала Марина. — Не борись с теплом. Не отталкивай.

Айсвальд дрогнул, будто слово “прими” было самым страшным приказом.

— Я… не умею…

— Учись, — прошептала Марина. — Прямо сейчас.

Он резко вдохнул — и вместо того, чтобы выбросить холод наружу, удержал его внутри. Сжал, как рану. И позволил золотому пройти по этой ране.

Колонна льда в центре зала вспыхнула — и треснула не вниз, а вверх, как стекло, которое ломают, чтобы выпустить воздух.

Руны на полу погасли одна за другой, будто кто-то выключал цепь.

А потом — тишина. Не храмовая. Живая.

Марина почувствовала, как холод вокруг отступает. Как будто в зале стало… проще дышать.

Лоррен стоял у стены, бледный, с перекошенным лицом. Серафина смотрела на Айсвальда так, будто впервые увидела в нём не “кандидата”, а силу, которую не контролируют.

— Вы… — выдохнул Кальден, отступая, — вы нарушили…

Айсвальд поднялся. Медленно. Ровно. Его глаза были всё ещё ледяные — но в глубине теперь горело что-то другое. Не ярость. Жизнь.

— Вы нарушили мой дом, — сказал он тихо. — И мою кровь.

Дозорные попятились.

Марина хотела сказать что-то — предупредить, остановить, вернуть “врача” в себе. Но в этот миг боль в боку и в груди вдруг стала не локальной, а общей, как будто её тело вспомнило, что оно — тоже часть цепи.

Горло обожгло. В глазах потемнело.

— Марина? — Айсвальд резко повернулся к ней.

Марина попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Кажется… — прошептала она, — цена…

Ноги подломились. Она качнулась — и мир поплыл.

Айсвальд успел схватить её, прижал к себе так крепко, что это было почти больно.

— Нет, — выдохнул он. — Нет. Ты не…

Марина слышала его голос как через воду. Слышала, как кто-то кричит — Торн? Агата? Она не знала. Слышала, как вдалеке снова щёлкает дверь — но теперь не “довольно”, а… как будто в панике.

Марина подняла взгляд на Айсвальда — и увидела в его глазах страх. Чистый. Открытый. Не спрятанный.

— Я… — прошептала она, — не бросаю… пациента…

Айсвальд наклонился так близко, что её лоб снова коснулся его.

— Ты не пациент, — выдохнул он. — Ты… ты моя.

Марина хотела сказать, что это глупо, опасно, не время. Но язык уже не слушался. Она только выдохнула:

— Я боюсь… но…

И темнота накрыла её раньше, чем она успела закончить фразу.

Глава 12. «Дом, где есть тепло»

Марина падала не на камень — на тьму. Но тьма не была мягкой: она была тяжёлой, вязкой, и в ней всё равно болело ребро, резало ладонь, горело запястье, где метка пыталась удержать её на поверхности.

— Марина! — голос Айсвальда прорвался сквозь шум, как железо сквозь лёд. — Марина, смотри на меня!

Она не могла смотреть. Веки не слушались. Воздух в горле был будто стеклянный.

Её подняли — резко, крепко. Не дозорные. Он.

— Не трогайте её! — гаркнул Лоррен. — Она — объект Совета!

— Она — человек, — сказал Айсвальд тихо. От этого «тихо» у всех задрожали колени.

Марина почувствовала, как её прижимают к груди. Холодная ткань плаща, твёрдая рука, сердце под рёбрами — настоящее, живое. И в этом сердце было то, чего она раньше не ощущала от него: не ледяная власть, а паника.

— Дыши, — прошептал он ей