Восемь секунд - Кейт Бирн

воздухе. Качает головой, сжимает зубы и выталкивает слова сквозь них с ядовитой злостью.

— Иногда я едва могу на тебя смотреть, Шарлотта.

Произнесённое им моё полное имя хлещет по моему и без того израненному сердцу. Оно всё ещё бьётся ради него, не понимая, что происходит, даже когда разум подсовывает ему горькую правду. Внутри идёт война, и я уже не пытаюсь сдерживать слёзы, что мгновенно наполняют глаза.

— Почему? — глупо спрашиваю я, словно сама зову беду. — Он был и моим другом. Я тоже по нему скучаю.

Уайлдер швыряет пустую бутылку на ледяную гладь пруда. Та не разбивается и это, похоже, только подливает масла в огонь. Она глухо подпрыгивает и начинает медленно крутиться, пока он срывается.

— Потому что, глядя на тебя, я думаю о том, что если бы в тот день на страховке был кто-то другой, а не Бретт, Трэвис был бы жив. Потому что, глядя на тебя, я не могу перестать винить тебя. И это заставляет меня ненавидеть тебя.

Я отступаю, будто под тяжестью его слов меня ударили в грудь.

— Как?.. — я качаю головой, тщетно пытаясь распутать этот нелепый клубок обвинений и боли.

Где-то глубоко внутри я знаю, что он на самом деле не винит меня. Мы все понимали, что Бретт не должен был там быть, его появление на финале было неожиданностью. И хотя после избиения Уайлдером ему могли предъявить обвинения, ассоциация родео решила этого не делать, когда мы рассказали, что связывает нас с этим человеком. Мы не могли повлиять на то, что именно ему доверили безопасность наездников. Любой намёк на то, что мы могли это предотвратить, абсурден.

Но, встретив его взгляд, я понимаю: сказать что-то бесполезно. Я вижу, как гнев в его глазах сменяется непониманием и отчаянием. Его лицо оседает, глаза затуманиваются несдержанными слезами, а губы приоткрываются в безмолвной мольбе.

И тут до меня доходит. Горе не движется по прямой. Оно, как приливы, то отступает, открывая ровный берег, то нахлынет разрывным течением, утаскивая беспомощного путника всё дальше в море.

А я — тот самый риф, о который он разбивается.

— Я не могу, — наконец произносит Уайлдер. Кладёт руки на бёдра и поднимает взгляд к небу. — Я больше не могу. Так что, если ты уезжаешь, я хочу, чтобы ты ушла. Мне нужно, чтобы ты ушла.

— А что насчёт того, что нужно мне? — я думаю о положительном тесте на беременность. О записи в клинику в моём календаре. О разговоре, которого у нас не было, потому что он не знает. Потому что за всё это время не было момента, когда я могла бы ему сказать.

Уайлдер отступает к пню, у которого сложена его «заначка» бутылок. Наклоняется, срывает крышку со слабым щелчком. Делает короткий глоток и, не отрывая от меня мёртвого голубого взгляда, застывает.

— Мне плевать. — Он пожимает плечами, небрежно, без капли эмоций. Эти слова, обрубленные и холодные, будто выбивают у меня из груди весь воздух. Я хватаюсь за сердце и прикусываю внутреннюю сторону щеки так сильно, что во рту разливается терпкий вкус крови. Но он не останавливается, и к тому, что он скажет дальше, невозможно подготовиться. — Заботиться слишком больно. Так что я выбираю не заботиться.

Он снова делает глоток, а я всматриваюсь в него, ища хоть какой-то признак того, что всё не зашло так далеко. Но прежде чем я успеваю уловить малейший намёк на сожаление, он отворачивается и бросает мне через плечо последнюю колкую фразу — последний гвоздь в крышку нашего общего гроба:

— Оставь меня, чёрт возьми, в покое. И не возвращайся.

Мне приходится собрать в кулак все остатки сил, чтобы сделать первый шаг. Но стоит мне ступить, каждый следующий даётся чуть легче. Я кладу ладонь на свой пока ещё плоский живот, и это простое движение наполняет меня уверенностью и силой, когда я добираюсь до своей машины. Глаза сухие, когда я пристёгиваюсь и завожу мотор. Мысли ясные, когда я включаю передачу и выезжаю на знакомую дорогу, которая когда-то была моим домом.

Когда я вливаюсь в поток на шоссе и беру курс на восток, впереди простирается серый горизонт, и я позволяю мыслям вернуться к жизни, которая была у меня до того, как всё перевернулось в Вегасе. Медленно, с горечью я упаковываю в дальний угол сознания каждую надежду на будущее. Каждую мечту, которую хотела воплотить. Каждый план, в котором был самоуверенный ковбой с лёгкой улыбкой, пылкой любовью и бережной заботой. Когда я окончательно складываю этот ментальный ящик и понимаю, что, возможно, уже никогда его не открою, я глубоко вдыхаю.

Телефон закреплён на панели, и я, не отвлекаясь от дороги, открываю экран сообщений. Нажимаю на имя и подношу к губам маленький микрофон, чтобы отправить голосовое сообщение.

— Ада, это я. Я уже в пути, навигатор показывает, что мне ехать семь с половиной часов. Он… ну… он даже не попытался меня остановить. — Я замолкаю, глотая слёзы, которые упрямо отказываются пролиться. — Я ведь правильно поступаю, правда? — Вздыхаю, чувствуя боль, но оставаясь при своём решении. Уайлдер сейчас не в состоянии позаботиться даже о себе, не то что помочь мне заботиться о ребёнке. Он сам сказал, чтобы я ушла. И сердце до сих пор ноет от этой памяти. — Ладно, я буду держать тебя в курсе. Спасибо тебе ещё раз.

Я отключаюсь, закрываю приложение и снова включаю навигацию. Солнце пробивается сквозь облака, окрашивая унылый пейзаж блеклыми золотистыми пятнами. Этого достаточно, чтобы я смогла зацепиться за крошечную надежду. Одну руку я убираю с руля и кладу на то место, где растёт мой малыш, мягко поглаживая себя.

— Теперь мы только вдвоём, — шепчу я. — И я буду любить тебя за нас обоих.

Перевод ТГ-канал — @Risha_Book