Восемь секунд - Кейт Бирн

отрывая мои пальцы от его руки, переворачивают его, фиксируют на жёстких носилках. В арену загоняют скорую, двери настежь, готовые принять тело. И хотя всем в толпе ясно, что произошло, никто не накрывает его простынёй, как в фильмах. Я заставляю себя подняться из пыли, чтобы взглянуть на него в последний раз, прежде чем двери захлопнутся и машина уедет.

Подхожу к его шляпе. Она лежит на тулье, словно ждёт. Ждёт удачу, которая уже не придёт.

— Уайлдер!

Шарлотта врезается в меня, обхватывает руками. Я знаю, что она здесь, но не чувствую ничего. Пустота расползается от сердца по всему телу. Даже слёзы в её глазах не могут пробить этот панцирь. Я хочу утешить её, ведь её боль — моя боль, но сейчас это — лишь тень от того, что должен чувствовать.

И только когда взгляд натыкается на Бретта, спешивающегося с коня, во мне просыпается что-то настоящее. Злость. Она разрывает меня, заставляет вырваться из объятий Шарлотты и рвануть к нему.

Всё вокруг исчезает — голоса, объявления, щелчки камер. Я вижу только его. Мой кулак врезается в его челюсть, и внутри на секунду становится легче. Тут же бью снова, прежде чем он успевает упасть. И с ударом нахлынет всё — боль Бретта, боль Трэвиса, моя собственная.

— Чёрт, Уайлд! Хватит! Хватит, он уже в отключке! — кричит Шарлотта, вцепившись обеими руками в мою. — Пожалуйста… милый… — она упирается каблуками в мягкую землю, тянет меня назад.

Я смотрю на поверженного, в крови, без сознания. Лишь сейчас понимаю, что готовился бить его, даже когда он уже падал.

— Убив его, ты не вернёшь Трэвиса, — голос Шарлотты ломается.

Я опускаю руку, поворачиваюсь. Не знаю, куда идти, но чувствую, что она рядом. В моей ладони всё ещё шляпа Трэвиса. Я сжал её так сильно, что помял поля. Этот вид добивает меня окончательно. Прижимаю шляпу к груди, глядя на Шарлотту. Она отвечает тихим кивком.

Ещё три шага и ноги подкашиваются. Я падаю на ту же землю, что дала мне и мою мечту, и худший кошмар. Из груди вырывается звук, который я не узнаю. Это уродливый вой, и воздуха не хватает, чтобы выдавить его, но он рвётся снова и снова. Всё тело сотрясает рыдания, только там, где Шарлотта обнимает меня, остаётся неподвижным.

Она шепчет что-то, держит меня крепко.

Но я не понимаю.

Не могу понять.

Трэвис Фрост мёртв.

Эпилог

Шарлотта

КЁР-д'АЛЕН, АЙДАХО — ДЕКАБРЬ, ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Уайльдр сидит на краю замерзшего пруда. Снег, выпавший на прошлой неделе, под постоянным укрытием ветвей вдоль тропинки превратился в ледяные карманы. Я стою внутри кромки деревьев, наблюдая, как он подносит бутылку к губам. Всего лишь пиво, но сейчас восемь утра.

Так продолжается каждый день с тех пор, как мы вернулись из Вегаса. Он останавливается, не доходя до настоящего опьянения, и никогда не притрагивается к крепкому, но запах несвежего хмеля и тоски вытеснил сладкое сено и густой аромат кожи, в которые я когда-то зарывалась носом каждый раз, когда он обнимал меня. Теперь он меня не трогает. Отстраняется, стоит мне к нему потянуться. Он даже стал спать в маленькой гостиной трейлера, а не рядом со мной. Хотя «спать» — слишком щедрое слово. Он отключается от истощения или от той усталости и тоски, что пропитали его тело. И это ещё одно изменение, с которым я ничем не могу помочь.

За последние две недели Уайлдер сильно похудел. Он отказывается есть как-то регулярно, и джинсы уже висят на его бёдрах. Когда он раздевается, чтобы принять душ, сквозь кожу проступает мягкий контур рёбер. В остальное время он носит одни и те же вещи и сидит на этом же месте почти каждый день. Не понимаю, как он выдерживает. Сегодня, по меркам зимы, тёплый день — температура чуть выше нуля. Но в другие дни было холоднее, и он, похоже, не чувствовал разницы. Наверное, онемение, что поселилось у него в сердце, дошло и до тела. Он кутался, но никогда не жаловался на холод.

Я знаю, что он горюет по Трэвису, но больше не могу смотреть, как он тонет. Если бы дело было только во мне, я бы молчала и ждала, когда он придёт в себя. Но теперь я не могу думать только о себе. Есть маленькая жизнь, которая тоже нуждается во мне.

Вчера, когда я снова вырвала — в одиночестве, — я приняла пугающее и мучительное решение уйти. Я начала собирать вещи — медленно, тщательно разматывая ту жизнь, что мы с ним сплели. Каждая сумка, которую я ставила в кабину пикапа, разбивала моё сердце ещё сильнее. А окончательно оно разбилось сегодня утром, когда Уайлдер молча посмотрел, как я кладу последнюю сумку, отвернулся и пошёл по знакомой тропинке в лесу.

Если он и слышит мои шаги, то никак это не показывает, когда я подхожу и останавливаюсь рядом. Я колеблюсь, слова застревают в горле, и мне приходится глубоко вдохнуть, чтобы прогнать слёзы, застилающие глаза.

— Уезжаешь? — первым заговорил он. Не поворачивая головы, глядя куда-то на другой берег пруда. Голос у него ровный и пустой, словно он сообщает прогноз погоды. От этого укола я едва не вздрагиваю.

Ничто из этого не просто. Мой уход — временная мера. Пластырь на пулевом ранении, которое уже начало гнить без лечения. Но всё же во мне вспыхивает последняя искра надежды, и я выпускаю её наружу тихим, усталым голосом:

— Дай мне причину остаться.

Я хочу, чтобы моя просьба что-то изменила. Чтобы она вернула блеск в его глаза, давно потускневшие за эти недели. Чтобы он вспомнил — я рядом, он рядом.

Мы ещё живы. У нас всё ещё есть друг друга.

Но Уайлдер молчит. И этим говорит всё. Он поднимает бутылку к губам, делает глубокий глоток и допивает остатки.

— Уайлд… — я не могу сдержать дрожь в голосе, и моя рука предательски дрожит, когда я тянусь к нему.

Я едва касаюсь его плеча и он резко вскакивает, отшагивает в сторону и поворачивается ко мне, сверля взглядом. Его глаза уже не пустые и безжизненные — они горят гневом. Лицо перекосилось и потемнело под небритостью, губы скривились в отвращении. Я отдёргиваю руку и прижимаю к груди, словно обожглась.

— Прошу тебя, — умоляю я. — Я знаю, тебе больно. Поговори со мной.

Он горько усмехается, тёплый пар вырывается изо рта в морозном