Не на ту напали. - Людмила Вовченко

class="empty-line"/>

Натаниэль поднял голову.

Как будто почувствовал.

И, конечно, увидел их обеих.

Клара тут же сделала невинное лицо святой мученицы. Элеонора — наоборот, даже не попыталась притвориться, что не наблюдала.

Он едва заметно склонил голову.

Почти поклон.

Почти насмешка.

И вернулся к разговору с Томом.

— Вот это я понимаю, — прошептала Клара. — Мужчина. Даже молча умудряется сказать: «Я знаю, что вы на меня смотрели».

— А ты умудряешься превратить молчание в пьесу на три акта.

— Потому что у меня фантазия. А у тебя, кажется, начинает просыпаться личная жизнь.

— У меня начинает просыпаться ферма. И если ты сейчас же не оденешься, я пошлю тебя считать кур.

— Жестокая женщина.

— Практичная.

Они спустились вниз уже одетыми.

Элеонора — снова в рабочем костюме, который тётушка заказала будто не на племянницу, а на женщину, которой однажды надоест быть хрупкой. Тёмно-серый, удобный, строгий, сидел он на ней неожиданно хорошо. Не скрывал фигуру, но и не делал из неё декоративную безделушку. Волосы она убрала быстро, без лишней тщательности. На лице не было ни следа пудры, и от этого глаза казались ярче.

Фиби увидела её первой и, к чести своей, одобрительно хмыкнула.

— Вот. Теперь вы хоть похожи на человека, который может приказать сараю не падать.

— Это самое тёплое, что вы мне говорили, — заметила Элеонора.

— Не привыкайте.

— Уже начинаю любить вас за постоянство.

На столе ждали каша, хлеб, масло, яйца и — по настоянию Элеоноры — нормальный чай. Фиби, видимо, восприняла вчерашнюю критику как личное оскорбление и вызов одновременно. Сегодня чай был крепким, тёмным и пахнул не обидой, а настоящими листьями.

Элеонора сделала глоток и уважительно кивнула.

— Вот теперь мы с вами цивилизованные люди.

Фиби поджала губы, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение.

— Я не варю плохо, мэм. Я просто не люблю, когда меня учат.

— Прекрасно. Я тоже.

Натаниэль вошёл в кухню как раз в тот момент, когда Элеонора ставила чашку на стол. Он был уже в перчатках, но без утренней холодности в лице. Скорее собранный. Рабочий.

— Доброе утро, — сказал он.

Клара немедленно подняла голову от тарелки.

— Как приятно, когда в дом входит мужчина, который умеет здороваться, а не только наследовать дурной характер.

— Клара, — протянула Элеонора.

— Что? Я всего лишь создаю социально здоровую атмосферу.

Натаниэль перевёл взгляд на Элеонору.

— Она всегда так бодра по утрам?

— Нет. Иногда хуже.

Он сел за стол, принял чашку от Фиби и, к удивлению Элеоноры, поблагодарил её так же спокойно, как и вчера. Фиби отреагировала на это чуть заметным кивком — для неё, вероятно, почти объятием.

— Итак, — сказала Элеонора, — с чего начнём?

Натаниэль достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— С земли. Потом с людей. Потом с построек. Потом с того, сколько денег вы готовы вложить прежде, чем начнёте ненавидеть наследство.

— Поздно, — сказала она. — Я уже отношусь к нему с опасливой симпатией.

— Это самая прочная форма привязанности, — заметил он.

— Откуда вы так хорошо знаете про привязанности? Вы производите впечатление человека, который чаще подписывает бумаги, чем чувства.

Клара медленно опустила ложку.

Том, сидевший сбоку, замер с куском хлеба в руке.

Фиби повернулась к печи, но по спине у неё было видно: слушает.

Натаниэль же лишь чуть приподнял брови.

— А вы, мисс Дэвенпорт, производите впечатление женщины, которая считает, что напасть — лучший способ поздороваться.

— Не лучший. Просто самый честный.

— Это объясняет многое.

— Надеюсь, не всё.

Он отпил чай.

— О нет. Не всё.

Клара смотрела на них с видом человека, который внезапно получил не просто статью, а подарок от всех богов сплетни и драматургии сразу.

— Если вы оба сейчас не прекратите, я начну делать пометки прямо на салфетке, — предупредила она.

— А ты и так делаешь, — отозвалась Элеонора.

— Да. Но пока только в голове. Из уважения к вашему достоинству.

— Очень щедро с твоей стороны.

После завтрака они вышли во двор уже все вместе.

Утро развернулось окончательно. Воздух был холодный, но чистый. Над дальними полями лежала лёгкая дымка. Сад отсвечивал влажной корой. Вдоль забора бежали жёлтые пятна ранних цветов, и это почти раздражало — такая нежность рядом с хозяйственным хаосом казалась неуместной.

Натаниэль вёл осмотр быстро и без показной важности. Он называл границы, рассказывал, где проходит северная межа, кому принадлежит соседний луг, кто пытался оспорить право на старый колодец и почему тётушка Беатрис однажды выгнала с участка двоих мужчин одной только тростью и хорошим выбором слов.

— Мне она всё больше нравится, — заметила Элеонора.

— Она и мне нравилась, — сказал Натаниэль. — Хотя терпела она меня сдержанно.

— Это уже много.

Они прошли к овчарне.

Там пахло тёплой шерстью, сеном, навозом и старым деревом. Несколько овец лениво жевали сено и поглядывали на новых людей с тем глухим осуждением, которое, по мнению Элеоноры, делало их похожими на дальних родственников на семейном обеде.

— Пять маток, — сказал Том. — Один старый баран, второй захромал ещё зимой. Ягнят двое.

— Мало, — тихо сказала Элеонора.

— Для начала достаточно, — возразил Натаниэль.

Она повернула голову.

— Для начала чего? Выживания?

— Для начала восстановления.

Пауза.

— Вы всегда так осторожны?

— Я предпочитаю слово «трезв».

—