Измена. По нотам любви - Мари Соль

в маму. Так природа делила черты. Как Попандопуло в «Свадьба в Малиновке»:

— Это мне, это тебе! Это опять мне, это всегда мне. И так далее…

Мы обнимаемся с мамой, заходим. Юбиляр выбирает в гостиной канал. Он сегодня красивый, нарядный. В рубашке и брюках. Ещё бы! Ему шестьдесят пять.

— Представляете, на мой день рождения и посмотреть-то нечего! Нет бы концерт показали какой? Всё ж таки, праздник! — сокрушается папа. И, отложив в сторону пульт, идёт к нам навстречу.

Я первой бросаюсь в объятия:

— Папочка, с днём рождения! Я тебя очень люблю!

— Я тебя тоже, котёнок, — целует меня прямо в лоб.

Прижимаюсь к отцовской груди, даже слёзы в глазах. Вспоминаю тот день, когда с папой случился инсульт. Семь лет прошло, а я помню, как будто вчера. Мамин встревоженный голос на том конце провода. То, как сама трепетала всем сердцем, пока на такси мчалась в больницу к нему. Артур собирался. Через два дня в Каннах был фестиваль. Он поехал один! Был на связи всё время. Но как же мне тогда не хватало его…

С тех пор мы щадим нашего папочку. Говорим ему только хорошие новости. А плохие обсуждаем совместно, решая, как лучше озвучить.

— Артурчик! Ну, удружил! Это что, для меня? — папа хлопает зятя по плечу, принимая бутыль.

— Это в бар, — пробегавшая мама, хватает её и уносит подальше.

— Вот так! Я давно сам себе не хозяин, — папа грустно вздыхает, — Под колпаком у жены.

— Шит колпак, да не по-колпаковски! — вырывается голос племянника. Тот выходит из кухни. Высокий! В свои четырнадцать ростом с меня.

— Игоряш, ты растёшь не по дням, а по часам! — я тянусь к нему, чтобы обнять.

Так похож на отца. И на маму. Наташку. Всё же, как ни крути, а пацан получился красивый и умный. Значит, всё не напрасно. Уже хорошо.

Мы проходим в гостиную. Стол накрыт. Я, чмокнув мужа, сбегаю на кухню. Оставляю мужчин созерцать многочисленный выбор закусок, глотать слюнки и ждать команду: «К столу!».

На кухне мамуля уже завершает выкладывать дольки румяной картошки на блюдо.

— Ульяш, достань противень! Только прихватку одень, он горячий! — бросает она. Отступает, давая мне доступ к плите.

Открываю духовку, и меня обдаёт ароматным, пропитанным соками жаром. На противне, словно мешочки, лежат голубцы. Папа их, ой как любит! Даже больше котлет.

— Хорошо, что твоя вторая мама не соизволила прийти, а то бы снова плевалась, — вполголоса делится мама. Имея ввиду Иду Карловну. Та ненавидит капусту и всё, что с ней связано! Из мяса ест только говядину. Ибо всё остальное «воняет». Гречиху и макароны она называет «едой для крестьян». Из гарниров ест рис, но только рассыпчатый. И картофель пюре, без комочков.

Угодить ей непросто! И я не пытаюсь. Я просто давно уступила ей кухню. Под эгидой того, что «никто не сумеет приготовить бефстроганов так, как готовит она».

— У княгини Липницкой мигрень, — сообщаю я маме. И мы вместе смеёмся над тем, как она начинает её парадировать. Охи и вздохи почти как у Иды.

Тут входит отец:

— Девочки! Вы нашей смерти хотите? Мы же сейчас все салаты съедим.

— Салаты не есть! — кричит мама.

— Поздно, — в дверях появляется Юрка, — Твой внук изничтожил уже половину.

— Ему можно! — смягчается мама, — У него растущий, молодой организм.

— У меня тоже растущий, — папа гладит животик.

Мы с Юркой смеёмся. Я слышу аккорды гитарной струны. Понимаю, что муж учит Игоря музыке. На душе так тепло и уютно. Хорошо, Иды Карловны нет! Она бы уж точно испортила эту всеобщую радость своим неизменным критическим «фи».

Ребята толкают забавные тосты. Череду поздравлений завершает Артур. Он встаёт, держа рюмку в руке. Возвышаясь над всеми, как памятник. Я любуюсь им. Папа внимает.

— Дорогой наш Аркадий Геннадьевич! Я — ваш должник.

— Это с чего бы? — парирует мама.

Отец уже нацепил на запястье часы от Tissot. Выпил рюмочку и раздобрел.

— Не перебивай, Машь, — кладёт он руку на мамину, и ободряет Артура, — Ну-ну?

— Я — ваш должник, Аркадий Геннадьевич, — повторяет Артур, — Потому, что вы мне подарили её, вашу дочь.

Взгляд его на мгновение обращается ко мне. Я ловлю его, чуть улыбаюсь, краснею.

— Ну, допустим, не он один, — щурится мама.

— Конечно! — Артур поднимает глаза.

— Маш, ну ты можешь помолчать? — раздражается папа, — Вот будет у тебя юбилей, будешь препираться. Сегодня я — тостуемый!

— Ой, — мама вздыхает, вскинув глаза к потолку. Их с папой разница в пять лет кажется пустячной. Особенно, глядя на то, как под маминой строгостью гаснут любые порывы. После болезни она контролирует папу во всём. Беспокоится! Как и мы все.

— Вы — пример для меня. Пример человеческой доброты и неиссякаемой мудрости, — продолжает Артур, — Я бы хотел быть таким в вашем возрасте. Быть таким жизнерадостным, смеяться проблемам в лицо. Воспринимать мир во всех его красках!

— Ну, уж тебе ли прибедняться? — смеётся отец, — Ты ещё нас переплюнешь! И переживёшь.

— Пап, — теперь уже я возмущаюсь.

— Молчу, — приглушённо пыхтит. Знает, что темы о жизни и смерти с тех пор не в почёте у нас за столом.

— Долгих лет жизни вам, дорогой тесть! Я хочу, чтобы мы отмечали ваш восемьдесят пятый по счёту юбилей в таком же тёплом кругу, — завершает Артур свою речь.

— Э, нееет, дорогой! — папа грозит ему пальцем, — Чтобы, как минимум, здесь, за столом, был ещё один внук. Или внучка!

Я краснею сильнее. Как будто отец прочитал мои мысли. И чувствую руку Артура у себя на плече. Пью за папу компот. Почему не вино? Потому! Что мой организм отвергает спиртное. Уже в юности я испытала всю силу его нелюбви к алкоголю. Когда, выпив лишку, едва не попала в больницу. Покраснела, как рак. И упала без чувств! Чем испортила днюху подруге.

В первый раз на свидание с Артуром случилось подобное. Я стеснялась сказать о своей деликатной проблеме. К тому же, Артур, желая пустить пыль в глаза, приобрёл дорогое вино. Но последствия были плачевными! После пары бокалов меня унесло. Борясь с тошнотой, я закрылась в туалете. А потом отключилась на том же толчке. Перепуганный до смерти, Артур выбил дверь. Обнаружил меня, перенёс на диван. А наутро ругал, что смолчала…

Квартира у папы и мамы совсем небольшая. Всего лишь три комнаты. В одной из которых, до двенадцати лет, мы жили с братом. Потом нас расселили в отдельные. Так как к нему приходили мальчишки. Глумились, смеялись, шутили в мой адрес. А я, словно губка, вбирала