Измена. По нотам любви - Мари Соль

у Юрки. Эти двое привыкли друг к другу. И Моцарту там будет лучше. И мне лишний повод зайти.

Я зеваю, прикрыв рот рукой. Выпрямляю отёкшие ноги. Токсикоз отпустил, но теперь донимает изжога. Смотрю на мамашек с колясками.

— Скоро и мы с тобой будем вот так, — говорю малышу.

Неожиданно сбоку ко мне подступает высокая тень. Я пугаюсь, привстав. Вижу… Марка.

— Привет, — говорит он, сглотнув.

Я сажусь, поджимаю ступни.

— Напугал? Извини, — он обходит скамью и садится по правую руку.

— Что ты делаешь здесь? — говорю, — Я тебя не звала.

— Просто, — тянет он время, массируя губы широкой ладонью, — Пришёл навестить. С новым годом поздравить.

Снега выпало мало. Припорошило слегка. Я надеялась, к празднику выпадет больше. Так хочу насладиться зимой.

Мои ноги в чунях так контрастируют с обувью Тисмана. Он как обычно, наглажен и выбрит! А я? В старой маминой шапке и куртке, на пару размеров превосходящей мой собственный.

— Как ты? — бросает он глухо, и смотрит, но не на меня, а вперёд.

— Я нормально, а ты? — отвечаю вполне равнодушно.

Марк выдыхает:

— Ульян, я… В общем, я тут купил кое-что.

Он ставит пакет между нами. Я, осторожно в него заглянув, вижу торт и халву. А ещё мандарины, букетик цветов и пчелу.

— Узнаю наш мерч, — усмехаюсь, достав из пакета последнюю.

С момента, как вышел «пилотный» мультфильм, наши пчёлы повсюду. Как и прогнозировал Куликов, это только начало большого пути.

— Мультфильм получился отличный! — словно прочтя мои мысли, говорит Тисман.

Я киваю:

— Да, здорово.

— Ульян, я хотел сказать, что… — начинает он.

Я прерываю:

— Цветы! Их нужно отнести в тепло, а не то замёрзнут.

Это ромашки. И где он только достал их сейчас?

— Ульян, подожди, — поднимается вместе со мной.

Я смотрю на него. Похудел. Чуть осунулся. Взгляд всё такой же пронзительный, серый.

«Я не сделала это», — хочу я сказать. Только знаю, не время. Пока не готова признать поражение. Пока не готова простить.

— Ты… не хочешь поужинать вместе со мной? — предпринимает попытку.

— Не хочу, — отвечаю, упорно ступая по тонкому слою белёсой крупы.

Наши следы остаются тёмными пятнами. Снег начинает идти. Сперва мелкий, подобно крупе. А затем, когда мы в непрерывном молчании, уже приближаемся к дому, становится гуще, пышнее.

Я, застыв, поднимаю лицо и ловлю им снежинки. Они приземляются мне на ресницы, на щёки и тают.

Лицо Марка близко. Он смотрит с застывшей улыбкой. Простил? Он простил мне аборт?

Как будто услышав меня, опускает глаза. Произносит:

— Я буду ждать.

— Чего? — уточняю.

Он пожимает плечами:

— Тебя.

Хлопья снега, скопившись на выступах шляпы, уже образуют сугроб.

— С каких это пор ты стал носить шляпы? — говорю я с прищуром. Хотя, стоит заметить, что этот фасон ему очень идёт. Подчёркивает его хмурый образ, притом добавляя какой-то изюминки, что ли.

Марк усмехается, глянув нам под ноги:

— С тех пор, как одна девушка сказала, что мне идут шляпы.

Я вздыхаю притворно:

— Она оказалась права.

— Она всегда права, и во всём, — подтверждает он тихо. И снова взгляд серых глаз устремлён на меня.

— Ну, ладно, пойду! — говорю. И срываюсь на бег.

Он стоит, наблюдая за мной. У дверей подъезда я оборачиваюсь. Под ладонью живот начинает урчать. Мой малыш хочет кушать? А может, почувствовал родную кровь.

«Папаша», — бросаю уже про себя. И ныряю в подъезд. Вдруг ромашки замёрзнут.