Измена. По нотам любви - Мари Соль

слёзы. Мы поплакали вместе, затем я легла и теперь не могу приподняться.

— Ну, ведь я же напилась! Хотя знала, чем это закончится, — ковыряю я мамину джинсу.

Юрка сейчас на работе. А я «меж работ». От Марка уволилась быстро. Он в целом уже не держал. Даже двухнедельную отработку не требовал! Видно, стыдится? Боится, что я проболтаюсь? И слухи пойдут. С глаз долой, из сердца вон, называется. Не захотела женой быть, иди восвояси.

У Кирилла пока не оформилась. Договор перепишут, тогда…

— Но он не должен был, Уля! Он в любом случае был должен воздержаться от этого шага! — настаивает мама.

Она пришла, как обычно, меня накормить. Молчала в обиде, что я не хочу поделиться. И тут я расплакалась. И понесло…

— Не знаю! Он так виноватился, даже всплакнул, — усмехаюсь.

— Ульян, он тебя изнасиловал, — констатирует мама, и сказав это, снова вздыхает, — Как так? А ведь я-то всегда восхищалась им! Считала его человеком приличным.

— Приличные все такие, только с виду, — говорю.

— Ну, если встать на его место, к примеру, — продолжает она фантазировать, — Вот я женщина одинокая, живу одна, давно не было мужчины у меня. И тут ко мне приходит мужик, весь такой из себя интересный, красивый! Только грустный очень, так как жена изменила ему. Предположим?

— Ну-ну, — призываю её продолжать.

Маму долго упрашивать не приходится. Её мысль уже понеслась во всю прыть:

— Ну, вот! Приходит он такой. Весь в слезах…

— Мужик плачущий? — я выражаю сомнение.

— Ну… предположим, не плачущий, — исправляется мама, — Просто очень грустный.

— Ну, это другое дело, — киваю, — И что?

— Ну, и то! Он промок, весь до нитки…

— Как зайка? — спешу уточнить.

— Какой зайка? — сбивается мама.

— Ну, которого хозяйка бросила. А он со скамейки слезть не мог и весь до ниточки промок, — вспоминаю я детский стишок.

Мама смеётся и гладит мою «бестолковую» голову:

— Ну, такой большой зайка, допустим! И вот. Он значится, чай пьёт с сушками. Ну, или с чем там ещё? И выкладывает мне все свои беды. Я ему предлагаю раздеться…

— Пере-, — поправляю её.

— Чего? — хмурится мама.

— Переодеться, а не раз-

— Ну, хорошо! Переодеться в чистое и сухое, — соглашается мама.

— Своё? — уточняю.

— Почему? — не понимает она.

— Ну, так Тисман мне свою пижаму давал, — вспоминаю.

Мы, представив большого плаксивого «зайку» в маминой женской пижаме, смеёмся. Вот это экземпляр получается!

— Ну, допустим, у меня есть брат, или бывший муж, от которого что-то осталось.

— Ага, — соглашаюсь я.

— Дальше он пьёт, когда я выхожу. А ему пить нельзя! Он болезный!

— Не болезный он, — говорю я с обидой, — У него просто врождённая непереносимость алкоголя. Такое бывает.

Мама, накрутив мою прядь на палец, насмешливо цокает.

— Конечно, бывает! Я же говорю, все мы не без изъяна, — подтверждает она, — Ну, так вот. Я такая, из туалета возвращаюсь. Глядь, а он лежит посреди кухни. Свернулся калачиком, хлюпает носиком. Пьяненький весь!

— Ну, не правда! Не весь, а частично, — шучу.

— Весь, от лапок передних и до хвоста своего заичьего. Я зайчишку давай теребить.

— Принесли его домой, оказался он живой, — декламирую детский стишок.

— Вот-вот! Живой, только в бессознательном состоянии, — соглашается мама, — Я его значится, на постельку несу…

— Ты несёшь? Ты забыла? Ты женщина! — поправляю её.

— Ой, ну да! Ну, тогда я его прямо так на полу оставлю. Пусть лежит. Принесу одеялку, подушку.

Я вспоминаю, как Марк пересказывал мне, что случилось. Как я отключилась, потом, как он отнёс меня на кровать. Как меня стошнило на его одежду. И ему пришлось снять её…

В маминой версии, «зайчик», укрытый одеялом, досыпает на кухне. А она, заботливо укутав его, идёт в свою спальню. И всё.

— Я даже представить себе не могу, как возможно вот так надругаться над девушкой? Которая пришла к тебе со своим горем! Которая буквально лежит без сознания. И ты, зная это, вершишь своё грязное дело. Ой, фу! — изрекает мамуля.

— Вот и я не пойму, как он мог, — подтверждаю, кусая губу.

— Ну и чёрт с ним, Ульяш! Ну, и что теперь? Жизнь продолжается! — напутствует мама.

— Да, конечно, — шепчу.

От подобного не умирают. Сколько женщин живут, ну и что? Ну, подумаешь, мною воспользовались? Сначала морально унизили. После — физически. Что ещё предстоит испытать?

Мама нежно ведёт ладонью по моим волосам.

— Ничего, — произносит она, — Вырастим, выкормим. Будет хорошим человеком. Не то, что его отец. Стыдоба, да и только!

— Чего? — напрягаюсь всем телом, слегка приподняв лицо от маминых колен.

— Ну чего? — повторяет она, — Говорю, ничего! У него же есть бабка и дед, и вон дядька какой. Богатырь! И братишка двоюродный.

— Мам, — я сажусь на диване, — Ты что? Ты о чём?

— О ребёнке, — растерянно смотрит она на меня.

— Никакого ребёнка не будет, — говорю, глядя прямо в глаза.

Мамин взгляд обретает сочувствие:

— Улечка, солнышко, ну, ты пока на эмоциях. Нужно дать себе время остыть…

— Остыть? От чего, интересно? — отодвигаюсь от матери.

— Ну, — она мнёт свой рукав, — Я понимаю, тебе сейчас больно. Но ведь ребёнок живой. Это ж твой, твой ребёнок! Пойми, ты потом не родишь…

— Прекрати! — отвечаю я жёстко.

— Ну, Ульян! Я ведь думаю на перспективу? Я о тебе думаю, дурочка ты! — стучит она себе по лбу, — Ведь не родишь же сейчас, так останешься с носом. Бездетной останешься, ты понимаешь?

— И что? Мне рожать от насильника? — я не могу поверить в то, что она говорит, — Лишь бы только родить?

— Ну, Марк, он конечно, поступил по-скотски! Никто его не оправдывает и оправдывать не собирается, — мама трясёт головой, — Вот только физически он же нормальный, здоровый мужчина. Не то, что Липницкий твой! Как оказалось. Вот если б не эта история, то и жила бы, не зная.

— Прекрасно! Тебе всё равно, от кого, лишь бы внуки? — осуждаю её и встаю.

— Уля! Ну, что ты такая? — всплёскивает мама руками.

— Какая, мам? — восклицаю я.

— Нервная!

Я отхожу к окну, трогаю штору:

— Я не буду рожать, я уже всё решила.

Мама, сцепив руки вместе, талдычит:

— Подумай! Остынь! Не решают такое с пол-тыка.

— А ты? Вот ты бы родила? — раздражаясь всё больше, отбросив проклятую штору, смотрю на неё.

Мать, умудрённая опытом, тяжко вздыхает:

— Я тебе так скажу. Всё было в жизни моей. И любовь, и страдания! И родителей я хоронила, и плакала много. И вдовой, вон, чуть не осталась. Но самое лучше в жизни моей — это дети. Вы с Юркой! Вот от всего я могла отказаться. Но только не от