Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

без паузы:

— Да.

И почему-то именно это заставило меня замолчать на секунду.

Не потому, что смягчило.

А потому, что он не пытался оправдать систему. Не называл ее традицией, долгом, священным порядком. Проклятием. Точно. Жестко. Без красивой упаковки.

— Тогда почему вы все еще внутри нее? — спросила я. — Почему не сожгли к черту этот договор, не отказались, не уехали, не…

— Потому что отказ одного Вальтера не уничтожит то, что держат десятки рук, — перебил он. — Потому что за мной стоят люди, которых убьют раньше, чем я успею закончить речь о свободе. Потому что там, где ты видишь одну сделку, на деле давно выросла целая система контроля. И потому что до появления тебя я хотя бы понимал, где именно проходит линия угрозы.

Последние слова прозвучали особенно тихо.

Я нахмурилась.

— До появления меня?

— Да.

— И что изменилось?

Он посмотрел прямо на меня.

— Ты не та, кого они готовили.

Комната замерла.

— Вы уже говорили это.

— Нет. Раньше я говорил, что ты не та, кем должна была быть у алтаря. Сейчас я говорю другое. Они готовили женщину, которую можно будет сломать и направить. Эвелину — да. Селена рассчитывала на Эвелину. Корона рассчитывала на Эвелину. Дом Марейн, вероятно, тоже. А получили тебя.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно, опасно расправляется что-то похожее на ярость, смешанную с мрачным удовлетворением.

— То есть я испортила им план.

— Да.

— Приятно слышать.

— Это не комплимент.

— А жаль.

Он почти усмехнулся.

Почти.

Но тут же снова стал серьезным.

— Именно поэтому ты сейчас опаснее для них, чем Эвелина была бы в день свадьбы.

— Для “них” — это для кого?

— Для всех, кто строил эту сделку как управляемую.

— И Селена одна из них.

— Да.

— А вы?

Вот этот вопрос я задала не думая.

Просто потому, что он должен был прозвучать.

Потому что если я уже стою в самом центре этой грязной конструкции, то право на прямой ответ у меня есть.

Кайден молчал.

Слишком долго.

У меня внутри все сжалось.

— Вот именно, — сказала я тихо.

— Нет, не “вот именно”, — резко отозвался он. — Я знал о сути сделки. Я не знал всех фигур, которые уже расставили вокруг тебя. И я не знал, что Эвелину начнут обрабатывать раньше, чем она войдет в мой дом.

— Но вы все равно согласились на брак.

— Да.

— Значит, вы часть сделки.

Он выдержал мой взгляд.

— Да.

Честно. Опять честно. Без попытки выкрутиться.

И от этого только больнее.

— Ненавижу вас, — сказала я уже устало, без вспышки.

— Знаю.

— Нет. Не знаете. Потому что если бы знали по-настоящему, не говорили бы это так спокойно.

Он медленно подошел ближе.

— Я говорю спокойно, потому что не имею права требовать от тебя другого.

Я вскинула голову.

— И что, это должно что-то изменить?

— Нет.

— Тогда зачем говорить?

— Потому что ты все равно слышишь только половину того, что я молчу.

Слова ударили внезапно. Слишком близко. Слишком точно.

Мы стояли друг напротив друга в маленькой комнате, где воздух уже давно был плотнее, чем положено. Письмо Эвелины в моей руке, его рана под одеждой, новая правда между нами — все это должно было отталкивать. Делать нас окончательно врагами. А вместо этого я почему-то еще острее ощущала расстояние в один шаг.

Опасное расстояние.

Я отступила первой.

— И что теперь? — спросила, чтобы хоть чем-то разбить это напряжение. — Селена приехала не просто поздороваться. Она часть сделки. Кто-то уже вскрыл тайник. Кто-то ударил вас в спину. Я не та, на кого рассчитывали. Что дальше?

— Дальше, — сказал он, — ты перестаешь быть пассивной фигурой.

— У меня был выбор?

— До этого — почти нет. Теперь — есть.

Я горько усмехнулась.

— Как щедро.

— Не язви. Слушай.

Я скрестила руки на груди.

— Уже страшно.

— Сегодня вечером за ужином ты ничего не показываешь Селене. Ни страха, ни ненависти, ни того, что нашла письмо. Ни того, что понимаешь ее связь с Эвелиной.

— И что я должна показывать?

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Что ты хозяйка этого дома.

Я не удержалась и тихо рассмеялась.

— Я? Хозяйка? Вы забыли, что у меня еще вчера была охрана у двери?

— Именно поэтому это должно быть видно сильнее.

— Потрясающий план. Может, мне еще корону надеть?

— Нет. Достаточно, чтобы ты перестала выглядеть как жертва.

Слова резанули сильнее, чем должны были.

Потому что где-то глубоко, под злостью и упрямством, именно этого я боялась больше всего.

Выглядеть жертвой.

Стать одной из тех женщин, о которых потом шепчутся слуги.

Я медленно выдохнула.

— Хорошо.

Он слегка прищурился.

— Хорошо?

— Не радуйтесь. Я просто не собираюсь давать этой Селене удовольствие увидеть меня слабой.

— Это уже верное направление.

— Но если она перегнет…

— Тогда я остановлю.

— А если не успеете?

Он сделал еще один шаг ближе. Слишком близко.

— Успею.

Опять этот его тон.

Безапелляционный. Твердый. Такой, что хочется одновременно ударить и поверить.

Ненавижу.

— Не надо смотреть так, будто вы единственный щит в округе, — сказала я.

— А ты не делай вид, что тебе не стало спокойнее от этих слов.

Я вспыхнула.

— Вы в последнее время слишком много себе позволяете.

— Возможно.

— Нет, точно.

Но я уже знала, что он прав.

Пусть совсем чуть-чуть. Пусть мне противно это признавать.

Но прав.

И именно потому мне срочно захотелось перевести разговор на что-то безопаснее.

— Эвелина, — сказала я, поднимая письмо. — Она была не той, кем казалась. Вы это имели в виду?

Он сразу стал внимательнее.

— Да.

— В каком смысле?

— В том, что все считали ее тихой, слабой, послушной. Удобной. Но, судя по тому, что ты находишь, внутри она давно уже сопротивлялась. Молча. Осторожно. Не как ты — в лицо. Но сопротивлялась.

Я посмотрела на письмо.

На строчки:

Я больше не уверена, что боюсь именно его.

Иногда мне кажется, что он единственный, кто действительно видит, как меня ведут…

У меня сжалось горло.

— Значит, она начала вам доверять?

— Нет, — ответил он слишком быстро.

— Нет?

— Не доверять. Скорее… надеяться, что я замечу достаточно.

Это звучало хуже.

Потому что надежда без доверия — почти отчаяние.

— А вы заметили?

Он молчал.

И я поняла.

Не все.

Не сразу.

Слишком поздно.

— Черт, — выдохнула я.

— Да.

— И теперь все это легло на меня.

— Да.

— Ненавижу этот мир.

— Тоже да.

Я уставилась на него.

— У вас сегодня удивительно разговорчивое настроение.

— Рана помогает философии.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

В дверь коротко постучали.

Оба сразу обернулись.

Голос Рейнара прозвучал