Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

его лице, но я увидела, как его пальцы, сжимающие деревянные перила, побелели от страшного напряжения. Машина контроля, великий стратег Даниэль Дрейк, который просчитал каждый наш шаг, впервые в жизни не знал, что делать. Его идеальный план «Безопасность» только что столкнулся с живой, непредсказуемой реальностью.

***

До начала ужина оставалось около получаса. Внизу, в просторной гостиной, глухо рокотал баритон старшего Дрейка, звенел хрусталь, который миссис Дрейк лично проверяла перед подачей горячего, и слуги бесшумно передвигались между столовой и кухней. Вся эта предпраздничная суета казалась мне декорацией к чужому, слишком идеальному спектаклю.

Даниэль больше не спускался. После той секундной немой сцены на лестнице он просто развернулся и ушел в глубь второго этажа, бесшумно закрыв за собой дверь кабинета. Но его невидимое, давящее присутствие всё равно заполняло весь дом. Воздух казался наэлектризованным, и мне стоило огромных усилий просто ровно держать спину под прицелом воспоминаний.

— Идем, — Софи мягко перехватила мое запястье, увлекая за собой вверх по дубовым ступеням. — Папа сейчас начнет открывать коллекционное вино и читать лекцию о виноградниках, мы успеем сбежать. Хочу показать тебе кое-что.

Её ладонь была теплой, но пальцы слегка подрагивали. Мы поднялись на второй этаж, миновали длинный коридор, увешанный мрачными семейными портретами, и остановились у дверей её комнаты.

Когда Софи толкнула створку, я невольно замерла на пороге. Из её прежнего убежища исчезла вся та девичья, легкомысленная роскошь, которую я так хорошо помнила. Больше не было нежно-розовых шелковых портьер, пушистых ковров, огромных мягких медведей и бесчисленных флаконов с духами, хаотично расставленных на туалетном столике.

Теперь комната выглядела взрослой, строгой и пугающе стерильной. Стены были выкрашены в глубокий матовый оттенок оливкового цвета, тяжелая мебель из темного ореха прочно стояла на паркете, а на окнах висели плотные, почти не пропускающие свет римские шторы.

— Как тебе? — Софи прошла вглубь комнаты и повернулась ко мне, засунув руки в карманы широких домашних брюк. — Я переделала всё сразу, как только смогла нормально ходить. Даниэль нанял лучших дизайнеров, но я сама выбирала цвета. Мне... мне захотелось убрать отсюда всё лишнее. Всё, что напоминало о той, прежней Софи.

Она присела на край широкой кровати, застеленной темно-серым покрывалом, и устало опустила плечи. В этот момент, без светского лоска и напускной улыбки, которую она демонстрировала родителям на парковке, Софи выглядела хрупкой и бледной.

— Знаешь, Элин... — она опустила голову, разглядывая собственные ладони. — Там, когда меня уложили на операционный стол, мне впервые в жизни стало по-настоящему страшно. До этого я думала, что все мои обмороки — это просто слабость, капризы организма. Но когда тебе бреют голову... когда ты видишь хирургические маркеры на своей коже и понимаешь, что через час тебе вскроют череп... Весь твой эгоизм испаряется. Внутри операционной нет Дрейков, нет денег, нет влияния. Есть только ты и мысль о том, проснешься ли ты вообще.

Я сделала несколько шагов вперед и осторожно села на стул напротив неё, не смея прерывать эту исповедь. Сердце глухо билось в ребра. Я ведь знала, через какой ад она прошла, но слышать это из её уст, видеть её в этом искусственном, каштановом парике было невыносимо.

— Операция была ужасно сложной, — тихо продолжила Софи, и её пальцы судорожно сжали покрывало. — Были осложнения. Я помню, как очнулась в реанимации, вокруг пищали приборы, а Даниэль... я никогда не видела его таким. Он сидел у моей кровати, его глаза были красными от бессонницы, рубашка помята, лицо осунулось. Он держал меня за руку так сильно, словно пытался силой удержать мою душу в теле. И в тот момент мне стало так стыдно, Элин. Перед ним. И перед тобой.

Она подняла на меня глаза, и в них блеснули слезы.

— Я хочу извиниться перед тобой. Мне правда очень жаль, что всё так вышло в ту нашу последнюю встречу в твоей прихожей. Перед самым отъездом, за границей и перед операцией я постоянно прокручивала тот вечер в голове. Мне казалось, что вы с Даниэлем всё-таки врете мне. Что между вами есть какая-то грязная, тайная связь, которую вы так тщательно скрываете. Во мне говорила дикая, безумная обида. На тебя — потому что ты была моей единственной подругой, моим личным островком безопасности, и мысль о том, что ты можешь предать меня ради моего брата... она меня буквально уничтожала.

Софи горько усмехнулась, качнув головой, и в её голосе вдруг прорезалась странная, резкая, почти грубоватая интонация — защитная реакция, которую она, видимо, выработала за время болезни.

— Какая же я была дура. Сейчас, когда наркоз окончательно выветрился из головы, я смотрю на всё это трезво. Даниэль — это Даниэль. Он бы в жизни не посмотрел на такую, как ты, Элин. Ну правда. Вы ведь из совершенно разных миров. Ты для него — благотворительность, строчка в бюджете его фонда, способ доказать отцу свою эффективность. Я была полной идиоткой, раз надумала себе этот глупый роман. Извини меня за те крики и подозрения.

Каждое её слово, каждая эта фраза —«не посмотрел бы на такую, как ты»,«строчка в бюджете»— вонзались в меня ржавыми спицами. Внутри всё сжималось от глухой, ядовитой обиды. Софи била наотмашь, даже не осознавая, какую боль причиняет. Она сидела передо мной, спасенная, здоровая, и снисходительно отпускала мне грехи, параллельно растаптывая мою гордость своей сытой, аристократической уверенностью в том, что её безупречный брат никогда не опустится до уровня нищей подопечной.

Мне стоило колоссальных усилий не выдать себя. Я сжала зубы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я должна была молчать. Должна была проглотить это, как глотала всё последнее время. Но внутри меня, в самых темных глубинах души, вдруг поднялся глухой протест. Я больше не хотела быть послушной, безгласной куклой в этой идеальной семье.

— Знаешь, Соф... — я сделала глубокий вдох, заставляя свой голос звучать ровно, почти отстраненно. — Раз уж мы заговорили о честности. Я ведь тоже не всегда была с тобой до конца откровенна.

Софи замерла. Её брови едва заметно поползли вверх.

— О чем ты?

— Когда мы были подростками... — я перевела взгляд на окно, где сгущались сумерки. — Помнишь то лето, когда я разбила колено в вашем саду? Я... я была влюблена в Даниэля. До безумия. Он казался мне кем-то недосягаемым, богом, сошедшим с олимпа. Я ловила каждый его взгляд, каждую интонацию. Это было глупое, детское чувство,