Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Это полная чушь. Я понятия не имею, о чем речь, и мне не нравится, как ты обвиняешь меня, ни в чем толком не разобравшись.

Я тяжело выдыхаю, в груди колет. Мне не хватает воздуха. Мне не хватает слов. Мне не хватает сил, и я едва не падаю, но цепляюсь за подлокотник дивана и присаживаюсь на край.

– Что с тобой? – Он становится на колени, глядя на меня снизу вверх.

– Мне нехорошо, Пит.

– Хочешь, я принесу воды или… – Он порывается встать, но я беру его за запястье.

– У Молли случился выкидыш. Она до конца не поняла, что произошло. С процессом того, как этот эмбрион оказался в ее матке, она и подавно не знакома. И я спрошу еще раз…

– За кого ты меня принимаешь?

– За семнадцатилетнего парня, очевидно.

– Она мой лучший друг. Она… я… я уважаю ее… я бы не стал. Ты винишь в этом меня? Почему?

– Прошу, Питер, скажи правду. Я хочу знать правду. Это не дает мне спать. Я покричу на тебя, возможно, даже ударю, но я… – Я вдыхаю больше воздуха в легкие, чтобы не дать волю слезам. – Скажи правду. Она влюблена в тебя, ты единственный, с кем она могла заняться сексом по обоюдному согласию. Ей всего тринадцать, и я не думала, что это произойдет так рано, но мне стало бы легче, если бы выяснилось, что это было по обоюдному согласию.

– Хотелось бы облегчить твои страдания, Флоренс, но я ни при чем.

Я смотрю в пространство поверх его макушки.

– Как она?

– Она девочка, которая считает себя Девой Марией, подвергнувшейся непорочному зачатию.

– Она в самом деле так думает?

– Она так говорит. Из нее ничего не вытащить. Замкнулась в себе – очень сильно испугалась.

– Я могу ее навестить?

Кто бы это ни сделал, я обязательно найду его. Я убью его.

– Флоренс… Я очень люблю Молли и очень люблю тебя. Я не сделаю ничего, что может навредить вам. В письмах ты часто спрашивала про девочек, которые мне нравятся, но я никогда не рассказывал, потому что единственной девушкой, которая мне нравилась, была ты.

К глазам подкатывают слезы. То, как он похож на брата, то, что мы сидим так же, как в тот день, когда он едва не поцеловал меня, – это слишком. Слишком больно.

– Когда я увидел тебя после стольких лет разлуки, я забыл обо всем. И не осталось ничего, кроме желания наконец коснуться тебя.

– Пит, пожалуйста. – Я упираюсь кулаком ему в грудь.

– Это все из-за возраста? Из-за разницы в возрасте? Потому что мне всего семнадцать?

– Это здесь ни при чем.

– Тогда что?

Я с такой силой давлю ему на грудь, что наверняка оставлю синяк. Но я должна причинить ему боль, чтобы не причинить вред.

– Я очень хочу поцеловать тебя.

– Ты этого не сделаешь.

– Почему?

– Потому что ты… слишком хорош для меня, – я сглатываю, – и потому что ты не Сид.

Я убиваю его без ружья. Режу без ножа. Существуют разные виды жестокости, но эта нужна для его блага. Обещаю, Сид, я сделаю все для его блага. Я позабочусь о нем. Я постараюсь уберечь его, тебя ведь не уберегла.

– Я стану для тебя кем захочешь, если позволишь.

– Нет, Питер. – Я провожу рукой по его щеке. – Ты слишком дорог мне, чтобы искалечить твою жизнь. Понимаешь?

– Нельзя любить слишком сильно или недостаточно. Ты либо любишь, либо нет. Остальное – детали личного восприятия.

– Какая цепкая память, Арго.

– Такая же, как была у него. Касательно тебя. Ты все еще любишь его?

– Да.

– Что такого было в нем, чего нет во мне?

– Я не буду это обсуждать…

Он отталкивается от дивана, вскакивает на ноги.

– Почему, Флоренс? Ты не можешь нас сравнить? Только не говори, что не пыталась. Я делаю это каждый божий день, стоя у зеркала. Я делаю это каждый чертов день. Я соревнуюсь с мертвым братом. Я любил его! Он был всем для меня! Но я соревнуюсь с ним – ради тебя. Но мне не выиграть эту гонку, верно?

– Ее никому не выиграть.

– А как же преподобный?

– Питер, не нужно…

– Я же вижу, как он на тебя смотрит.

– Он не имеет к этому отношения.

– Конечно, – он кивает, закусывая губу, – я просто маленький мальчик, который докучает тебе своими чувствами.

– Ты мне очень дорог, Питер. И ты знаешь это. Но я пришла не за этим.

– Ответ на твой вопрос – нет. – Никогда прежде я не слышала в этом голосе такой холодности, такой боли, такой… обиды. – Я не делал этого с Молли. И не сделал бы, потому что я ждал тебя.

5

В доме с фиолетовой крышей непривычно много людей, и все они мужчины – это не к добру. На диване сидит самопровозглашенный король и мессия Господня – доктор Йенс Гарднер, рядом молчаливая тень – Роберт Вёрстайл. Его лицо совсем бескровное, почти синее. В кресле напротив существо порочно-дьявольской красоты – отец Кеннел О'Донахью. Три пары глаз смотрят на меня, когда я появляюсь в проходе гостиной.

– Господа!

– Флоренс, присядь, пожалуйста, – говорит Доктор, и я опускаюсь в единственное свободное кресло рядом с Кеннелом.

– Мы знаем, что произошло.

– Ты им рассказал? – спрашиваю я у Роберта.

– Хелен, – отвечает Йенс, – такое событие невозможно скрыть, нельзя скрывать.

– Событие?

– Непорочное зачатие, – отзывается Кеннел.

Я сверкаю на него недобрым взглядом. Меня подташнивает от резкой смены его личности. Эта маска. Когда-нибудь я разобью ее. Или его. Как повезет.

Не верю своим ушам. Молли – тринадцатилетний ребенок, выросший в религиозной общине. Все ее знания основаны на Библии и том, что говорит Йенс. Я могу понять ее стремление поверить в это. Но трое взрослых мужчин… Они скармливают эту чушь и думают, что я поверю. Я кажусь глупее, чем есть на самом деле?

– Вы смеетесь надо мной?

– Ничуть. О таком не шутят. Свершилось чудо. Господь осенил нас благодатью. Хелен осмотрела Мэри и готова подтвердить, что она совершенно невинна. Господь услышал нас. Он услышал наши молитвы.

– Вы молились о смерти моей сестры?

– О благословении для города. Очевидно, что Он попытался подарить Мэри сына – нового мессию.

Я оглядываюсь на Кеннела, на Роберта в надежде найти в них поддержку, но они непреклонны. Они не посмеют перечить Доктору – не в открытую.

– Мэри – святая. Если продолжим жить по законам Божьим, Господь ниспошлет нам нового мессию.

– Чего вы хотите?

– Для начала я заберу ее в свой дом, где Хелен и я