Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Мужем?

– Если кто-нибудь еще заговорит со мной об этом, я проткну его этими вилами.

– Почему? Мия вроде ничего.

– Только на вид.

– Что это значит?

– Она чтит Доктора и его устои. Все, что она делает, она делает по воле Господа. Ленни убил бы меня за такие слова, но в голове у нее полная каша из того, что она услышала на службах и прочитала в Библии. Такая же, как когда-то была у Синтии. Но она это переросла – Мия не перерастет.

– Почему?

– Она не увидит внешнего мира.

– Почему они решили вас поженить?

– Не они, она – моя тетка. Она хотела, чтобы я поскорее женился, и напела об этом в уши Доктору. Они – две стороны одной медали.

– Зачем ей это?

– Рассчитывала меня исправить. Думает, я поехавший.

– А ты поехавший?

– Я постоянно один и что-то прячу.

– Тогда я тоже поехавшая.

– Многие так думают.

– Почему ты не уехал? Пит говорит, что Синтия возвращалась, чтобы забрать тебя.

– Это было два года назад.

– И?

Он задумывается. На скулах ходят желваки, рука сильнее сжимает вилы. И в этом лице, сосредоточенном и серьезном, внезапно проглядывает призрак Синтии – мне хочется верить, что жизнь, наполненная испытаниями, дается только особенным людям.

– Здесь моя семья – мои друзья. Они все для меня. Знаю, это звучит глупо…

– Нет, вовсе нет. Я понимаю. Я тоже осталась бы ради некоторых людей.

– Ты и остаешься. Ради некоторых людей.

– Вы с Синтией общаетесь?

– Раньше общались, но тайно: тайные звонки, тайные письма. Моя тетка считает ее предательницей. С тех пор как она уехала в последний раз, мы утратили связь. Думаю, и она теперь считает меня поехавшим.

– Нет, она так не считает.

– Откуда ты знаешь?

– Она же верующая, – говорю я, и мы оба усмехаемся. – Она ведь все еще верит?

– Да, но перестрелка в школе подкосила ее, и внешний мир поубавил ее пыл.

– Она вернется?

– Вряд ли.

– Да, у нее всегда это было.

– Это?

– Знание, когда нужно удалиться.

– Я люблю ее. Не потому, что она моя сестра. Просто она хороший человек. Я рад, что она осталась жива. Иногда мне кажется, что… – Он качает головой.

– Нет, скажи. Пожалуйста.

– Что Сид винил себя в смерти нашего отца, считал себя убийцей и пожертвовал жизнью, чтобы расплатиться за грехи. Но, наверное, это полный бред.

– Мы этого уже не узнаем. Но это не лишено смысла. Сид был…

– …братом Питера. И он тоже любил его.

– Поэтому он отдалился от тебя?

– Не только поэтому, но в том числе. В голове Питера существует очень сложная схема. Мне неизвестны все ее ответвления, даже ему самому неизвестны.

– Почему ты так честен со мной?

– Я помню, что ты сделала для нас в тот День благодарения. Ты и Сид. И я ценю это.

– Я не хотела его смерти. Я этим не горжусь.

– Как и я.

– Когда я была у Доктора, он вынудил признаться в убийстве.

– И меня.

– Он как-то использовал это против тебя?

– Нет, я нелюдим, послушен. Он будет молчать, пока я буду покорен.

– Но что, если все узнают?

– Тогда мы попадем на религиозное собрание или на кладбище, смотря как он это представит.

– И тебе не страшно?

– Меня бы уже не было в живых, если бы я боялся всего, что может совершить Йенс. К тому же… Этого не стоит говорить, но все, кто остается в Корке, готовы к смерти.

17

Лампа горит на первом этаже в гостиной. Я улыбаюсь сама себе. Кеннел ждет меня. Дверь открыта, и я беспрепятственно вхожу в дом. Когда-то Патрик говорил, что это и мой дом тоже, и на миг я это ощущаю: во всем есть его частичка – в корешках книг, в старой посуде, в эркерном окне и в пламени камина. Кеннел шуршит на кухне. В кресле покоится книга «Жизнь Христа» Фултона Шина. Кеннел приносит две чашки и ставит их на столик.

– Отравишь?

– Только если попросишь.

– Твоя настольная книга? – Я беру ее в руки, поворачивая обложкой к нему.

– Нет. Вообще-то это твой подарок на день рождения. Все никак не мог отдать.

– Ты не оставляешь попыток обратить меня в веру?

– Вера здесь ни при чем. Открой.

Я тщетно пытаюсь подавить едкую улыбочку, но она тут же сползает с лица, когда я вижу, что на первой странице написано: «Духовка Сильвии Плат».

– Но как?

– Я переклеил обложку. На всякий случай. Так что никто не заподозрит, что ты читаешь запрещенную литературу.

– Где ты ее откопал? Их выпустили таким ограниченным тиражом, что, наверное, даже не всем авторам достался экземпляр.

– Да? – хмыкает он. – Тебе стоило сказать мне об этом раньше, потому что я искал новый экземпляр, когда выезжал в город, но не нашел. Этот принадлежал Патрику. Посмотри на загнутые страницы.

Кеннел садится в кресло, я устраиваюсь в соседнем, подавляя желание поморщиться от боли – спина все еще болит, – и пролистываю до тех страниц, которые когда-то загнул Патрик.

– Это, – голос срывается, – мои стихи.

– Да, текст прилично стерся. Он часто перечитывал их.

Я захлопываю книгу и выдыхаю, прикусываю губу чуть ли не до крови. Я не знала, что у него есть экземпляр. Он никогда не говорил об этом.

– Ты читал их?

Его лицо приобретает озорное выражение, и он цитирует, глядя в пространство:

Над крышей взметнулась душа, погибает,

Божественный свет вдали замечает,

Стремится к нему, но не поспевает

И падает, плачет, на дне загнивает,

Надеется выбраться, в веру ныряет,

Впитает все то, что, по слухам, спасает;

Все молится, просит пощады, не знает,

Что жизнь такова и добро проиграет.

– Замечательная работа, преподобный.

– Ты пишешь?

– Нет, это было временное помешательство.

– Помешательство? В тебе есть потенциал.

– Я написала эти стихи, потому что была под большим впечатлением от… города. – Я хочу назвать имя, но прикусываю язык.

Улыбка сходит с его лица – он знает, что я хотела сказать на самом деле. Я откладываю книгу и отпиваю глоток чая в попытке подавить внезапную неловкость.

– Спасибо, Кеннел. Это очень ценная книга.

– Почему он так много значит для тебя? Сколько ты его знала?

– Около восьми месяцев.

– Около восьми, – кивает он. – Семь лет назад ты была знакома с юношей в течение восьми месяцев, и он до сих пор тебя не отпускает?

– Все не так.

Он вскидывает брови.

– Технически, конечно, так, но он был единственным человеком, который осознанно и бескорыстно любил меня. Он вообще любил людей. У него