Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

же раздаются шаги — старый Ли, кажется, вообще не отходил далеко, будто ждал этого момента.

Пока он подходит, я возвращаюсь к ней, беру её руку в обе свои — осторожно, но крепко, чтобы она чувствовала, что я здесь.

— Ты слышишь меня? — шепчу. — Держись, маленькая фея. Возвращайся ко мне.

Где-то в глубине души уже разгорается крошечное пламя надежды. Оно ещё слабое, дрожащее, но... оно есть.

Старый лекарь отходит от нее.

— Она скоро очнется.

Вечер. В комнате тепло — масляные лампы отбрасывают мягкие блики на стены, рисуя узоры из света и теней. Я хожу около окна, перебирая чётки — бусины скользят под пальцами, однообразное движение успокаивает. Лекарь ушёл час назад, уверенный, что кризис миновал. Но я всё ещё боюсь отвести от неё взгляд. Вдруг пропущу тот самый момент?

И вдруг — тихий звук.

— Чэнь...

Голос слабый, хриплый от долгого молчания, но это ОНА. Это ЕЁ голос. Всё внутри замирает, потом взрывается — сердце бьётся так, что, кажется, вырвется наружу. Я даже не помню, как оказался рядом, как упал на колени, прижался лбом к краю кровати.

— Ты... наконец очнулась...

Голос срывается. В горле ком. Глаза горят — я даже не замечаю, когда по щекам скатываются слёзы. Мои пальцы осторожно обвивают её руку — тёплую, живую, НАСТОЯЩУЮ.

— Я уже думал... что потеряю тебя навсегда.

Она медленно моргает. Глаза — те самые, тёмные, глубокие — смотрят на меня с трудом, будто сквозь туман. Но она ЗДЕСЬ. Она ВИДИТ меня.

Её губы шевелятся.

— Вода…

Я тут же хватаю кувшин, наливаю, подношу к её губам — руки дрожат, вода проливается на одеяло. Мне всё равно. Она пьёт маленькими глотками, морщится — но это самое прекрасное, что я видел за эти четыре дня.

За спиной шум — в дверях появляется лекарь, потом мать. Они что-то говорят, но я не слышу. Весь мир сузился до:

- Её пальцев, слабо сжимающих мою руку;

- Морщинок у глаз, которые появляются, когда она пытается улыбнуться;

- Тёплого дыхания на моей коже, когда я наклоняюсь ближе.

— Не смей... больше так пугать меня, — шепчу я, прижимая её ладонь к губам.

Она слабо сжимает мои пальцы в ответ. Этого достаточно. Пока — достаточно.

Глава 9

 Сяо Фэй

Тьма. Густая, бездонная, как чернильное море. Я бреду в ней уже... сколько? Часы? Дни? Время здесь не имеет смысла. Ноги движутся сами, будто по привычке, хотя я не вижу пути. Иногда в этой пустоте раздаётся звук — далёкий, как эхо сквозь толщу воды.

— ...эй...

Голос. Мужской. Знакомый, но имя ускользает, как рыбка между пальцами. Я останавливаюсь, прислушиваюсь. В груди — тупая боль, будто кто-то воткнул туда раскалённый гвоздь и забыл вытащить.

— Фэй...

Опять. Ближе. Тёплый, как солнечный свет на коже после долгой зимы. Кто это? Почему от этого голоса щемит под рёбрами?

Я трогаю грудь — пальцы натыкаются на что-то липкое. Кровь? Нет... просто пот. Или слезы. Или эта тьма тоже может быть влажной?

Голос звучит снова. Настойчивее. Я делаю шаг навстречу. Потом ещё один. В темноте что-то шевелится — тени? Воспоминания?

Внезапно перед глазами всплывают образы.

- Руки — большие, шершавые, но осторожные, когда поправляют одеяло;

- Глаза — тёмные, как ночь, но в них отражаются звёзды (нет, это просто слёзы);

- Шрам на щеке — неровный, будто вырезанный в спешке (иероглиф "боль", но почему?).

Чэнь.

Имя приходит внезапно, как удар. Чэнь.

Теперь я помню. Помню его смех, когда он подкидывает в воздух сливы и ловит их ртом. Помню, как его голос дрожал, когда он говорил: "Держись, маленькая фея..." Помню запах его одежды — дым, трава и что-то ещё, что принадлежит только ему.

— Чэнь! — пытаюсь крикнуть я, но губы не слушаются.

Но ноги уже движутся быстрее. Тьма редеет. Где-то впереди — свет. Слабый, как первый луч зари, но он ЕСТЬ.

Я иду.

Спотыкаюсь. Падаю. Поднимаюсь. Иду снова.

— Фэй... — снова зовёт он. Уже совсем рядом.

Я протягиваю руку — и проваливаюсь в свет.

Сначала просто пятно где-то вдали. Потом ближе. Ярче. Оно обжигает веки, и я моргаю, пытаясь привыкнуть.

Потолок. Деревянные балки. Знакомые, но почему-то чужие.

Голова тяжёлая, будто налита свинцом. Я пытаюсь пошевелиться — пальцы едва слушаются, словно чужие. Где я? Что случилось?

И тут — он.

Он ходит около окна и в руке перебирает четки. Чэнь. Мой Чэнь.

Я пытаюсь позвать его, но голос не слушается — только хриплый шёпот.

— Чэнь...

Он поворачивается так резко, что четки рвутся в его руке, но он не замечает. Его глаза — сначала широкие от неверия, потом...

— Фэй?

Его голос дрожит. Он замирает на мгновение, будто боится, что я исчезну, если он пошевелится. А потом — он уже рядом, падает на колени у постели, его руки дрожат, когда берёт мою ладонь.

— Ты... наконец очнулась...

Он прижимает мою руку к своему лбу. Его кожа горячая, влажная. Он... плачет? Нет, не может быть. Мой сильный Чэнь никогда не плачет.

Я пытаюсь говорить, но во рту — как после долгой дороги через пустыню.

— Во...ды... — выжимаю из себя.

Он тут же хватает кувшин, но руки его трясутся так, что вода проливается на одеяло. Он ругается сквозь зубы, но всё равно подносит чашку к моим губам. Вода — прохладная, чистая, лучшая на свете.

— Не смей... никогда больше... так пугать меня, — говорит он, и голос его срывается.

Я вижу его лицо вблизи — тёмные круги под глазами, осунувшиеся щёки, несвежая одежда. Сколько дней он не отходил от меня?

Медленно, будто сквозь воду, поднимаю руку и касаюсь его щеки.

Он замирает, словно боится спугнуть этот момент. Его шрам под моими пальцами — неровный, шершавый. Как много боли в этом одном прикосновении.

— Прости... — шепчу я.

Он резко качает головой, прижимает мою ладонь к губам.

— Ты жива. Это всё, что важно.

За окном падает лепесток сливы. Где-то далеко кричит петух. Мир продолжает жить. И мы — тоже.

Комната наполнена мягким светом заходящего солнца. Лучи, пробиваясь сквозь бумажные шторы, рисуют на полу золотистые узоры. Но мне не до красоты — его вопрос висит в воздухе, тяжёлый, как свинцовая гиря.

— Зачем ты это сделала?

Его голос